Провокатор
Шрифт:
Излагал Филипп четко, грамотно строя фразы, словно повторял за суфлером, но на Алексеева его слова все равно производили убийственное впечатление. Генерал таращился на Грина, как на ожившего динозавра или на трехлетнего ребенка, который вдруг начал разговаривать на чистом французском и заявил, что является реинкарнацией Наполеона. Отправная точка плана Филиппа — мистическое предвидение, в правдивости которого рациональный вроде бы Грин почему-то не сомневался ни на йоту — вообще вызвала у Алексеева кратковременный сердечный приступ. Он закатил глаза и схватился за грудь. Шутя, конечно. Но когда Грин начал излагать генералу подробности своего плана и расписывать
— Это все вновь подстроит предатель, но вычислить его так и не удастся, верно? — подытожил Алексеев пламенную речь Грина.
— Его вообще нескоро удастся вычислить, — с сожалением произнес Грин. — По крайней мере, до Нового года я этого не предвижу. Но это и неважно. Моя контригра рассчитана не на провокатора, а на его хозяев.
Генерал недолго помолчал, перебирая прозрачные обломки «преобразованного» кирпича, и, наконец, кивнул.
— Ты точно сумасшедший.
— Можете считать, что да. Но иначе чужаков не обмануть. Ну, так что, поможете мне?
— Но чем я смогу тебе помочь? В твоем безумном плане нет никаких лазеек. Я буду бессилен!
— Ваша помощь потребуется не сейчас, а гораздо позже. Когда я, как вы сказали, наиграюсь в Штирлица. До того момента просто держите меня в поле зрения и постарайтесь не допустить непоправимого. Предвидение предвидением, но страховка не помешает. По рукам?
— Ты спас мне жизнь, Грин, я привык отдавать долги, поэтому сделаю то, о чем ты просишь. Только… если ты ошибаешься, я рискую остаться твоим должником навсегда.
— Я не ошибаюсь, — уверенно заявил Грин. — Ошибается тот, кто из двух путей выбирает неправильный. А я не выбираю. Я иду по пути, которому нет альтернативы.
8. Москва, сентябрь 2014 г
Города — как живые существа. Если они не гибнут, постепенно их раны затягиваются. Кое-где могут остаться рубцы, что-то отмирает, что-то отстраивается заново, изменяется общий облик, стиль. Но если город выжил, рано или поздно его артерии вновь наполнятся кровью — транспортом и людьми, и жизнь в нем снова начнет бурлить.
Москва выжила. Восстанавливалась после августовских событий она медленно, изменения в ее облик вносились чудовищные — некоторые районы не узнавали даже коренные москвичи, но она была по-прежнему жива и оставалась Москвой.
Дед несколько раз щелкнул мышкой, пролистывая изображения с веб-камер. Поклонная гора, Мосфильм, Лужники. От этих знаковых мест остались одни названия. Все остальное — монументы, павильоны и стадион — было уничтожено и заменено куполами. Такая же участь постигла Сокольники, Измайловский парк и Нагатинскую пойму. В целом количество куполов в Москве выросло с восьми до семнадцати, а количество серпиенсов возросло на порядок, это было заметно невооруженному глазу и без всяких там шпионских подсчетов.
И, похоже, это был не предел. Новые серпиенсы прибывали в город ежедневно. Большие транспортно-пассажирские коконы летели откуда-то с запада целыми эскадрильями. А если присмотреться повнимательнее, можно было заметить такие же эскадрильи на большой высоте. Это серпиенсы перебрасывали свежие силы еще дальше на восток, за Урал, в Азию.
Разрушенные спальные районы Юго-Запада серпиенсы не тронули, предоставив людям право самим восстанавливать дома. А вот выжженную дотла территорию между Алтуфьевским и Дмитровским шоссе чужаки основательно зачистили — в буквальном смысле
Он, как и все руководство обескровленного Сопротивления, обжегшись на молоке, теперь дул даже на ледяную воду. Перестраховывался во всем и ко всему относился с максимально возможным скепсисом и осторожностью. Иначе просто не получалось. Очень уж крепко засел в памяти поспешный, бездарный и губительный августовский штурм куполов и позиций врага, который закончился не просто разгромом, а натуральной катастрофой. Слишком уж свежи были эти неприятные воспоминания. Всего-то месяц прошел. За такое короткое время раны не рубцуются. Ни телесные, ни душевные.
Дед закрыл программу и устало потер глаза. С другой стороны, не сидеть же пнем? Если ты выжил, надо что-то делать, благодарить судьбу за шанс, воздавая ей за эту милость ударным трудом. Пусть на своем мизерном участке работы, но тут главное не масштаб, а качество. И усердие.
Дед развернулся вместе с креслом к письменному столу, на котором стоял ноутбук капитана Рабиновича. Следователь уже закончил подготовку к рапорту и теперь только ждал, когда начальство настроится на продолжение работы.
— Докладывай, — разрешил Дед.
— Начну с записи, товарищ полковник! — бодро заявил Рабинович и запустил видеофайл.
Видеозапись была препаршивейшей. В кадре метались какие-то серые тени, рука у оператора тряслась, как с похмелья, в объектив летела кирпичная крошка, повсюду клубилась пыль, да еще и сверкали вспышки. Приличным мог считаться только финальный трехсекундный эпизод, когда бестолковый оператор растянулся на полу. То ли, рухнув, он догадался, наконец, включить камеру в режим тепловизора, то ли ценная аппаратура сама перешла в этот режим от удара о пол, но изображение стало негативным, зато прекратило скакать и стало более-менее четким, хотя бы в плане контуров. На картинке было нетрудно рассмотреть контуры трех «теплых» персонажей: лежащего Воронцова, стоящего на четвереньках Танка и бегущего к двери провокатора. Причем Ворон попадал в кадр почти целиком, Танк тоже, а шпион только от пяток до шеи. То есть ни о какой идентификации третьего фигуранта речь не шла.
Танк пребывал в нокдауне, но это не помешало ему наугад махнуть здоровенной клешней и ухватить врага за куртку. Впрочем, старания бойца пропали даром. Враг успел набрать приличную скорость, и остановить его таким способом было нереально. Послышался треск ткани, в кулаке у Танка остался клок от куртки, а враг помчался дальше, унося из поля обзора и ноги, и пленницу. В кадре остались только теплые следы на полу, которые «простывали», вопреки пословице, довольно медленно.
— Хорошая техника, — заметил Дед. — Жаль, мало ее у нас.