Провокатор
Шрифт:
Человек не становится свободным от того, что на его знамени начертаны свободолюбивые идеи, говорит товарищ Сталин, и он, М., полностью солидарен с ним. Да здравствует товарищ Сталин и его бессмертное учение!
А вот как быть насчет неожиданных и вредных скачков от живой жизни в сторону классического прошлого, гражданин режиссер? Прошлого у народа нет, такое прошлое, как у нашего народа, надо взорвать и выжечь каленым железом. Вы выражаете несогласие? А если мы - по яйцам, по яйцам. Ах, вы уже согласны, что у нашего народа есть только настоящее и дистиллированное счастливое будущее.
Да, мы вынуждены пускать кровь.
Есть человек - есть проблема, нет человека - нет проблемы!
Умрем, как один, за счастливое будущее наших детей!
"...детство подсудимого Кулешова было беспризорным, мальчик не получил в достаточной мере ласки и заботы, и поэтому произошла эта страшная трагедия" - с таким пафосом писала заметку из зала суда собкор О. Александрова.
Верно, О. Александрова - моя жена. Когда супруга работает в бульварной газетенке, то чувствуешь себя однозначно холостым.
– Оксана, остановись, - требую я каждый раз, когда любимая жена собирается в очередную командировку.
– Посмотри на себя. Ты разве баба? Ты не баба - у тебя ноги марафонца, грудь девальвирует, как рубль, и где, прости, твоя задница, помнится, на студенческой скамье она была заметна для моего минусового зрения?
– Купи слуховой аппарат, - шутит О. Александрова, переворачивая квартиру вверх дном.
– Так жить нельзя, - брюзжу я и снимаю с печатной машинки штопаный бюстгальтер.
– У тебя психология гонца. Кстати, раньше гонцу за плохие известия отрубали голову.
– Мы несем только добрые известия!
– кричит из комнаты любимая.
– Ты не встречал лифчик?
– Встреча состоялась, - отвечаю.
– Купи себе, пожалуйста, приличное нижнее белье.
– На что?
– вбегает на кухню О. Александрова. Грудь у нее холеная и холодная.
– Прекрати лапать.
– Не оплатим квартиру, а купим тебе...
– Нет, тебе, - смеется, - куплю трусы. Кумачовые.
– Зачем?
– В каком смысле, Александров?
– В смысле цвета.
– Ты у нас патриот. Пришла, говорят, директива: все патриоты должны носить кумачовые трусы.
– Что за аполитичные речи, собкор? Чему вы учите молодежь на страницах вашей газетки?..
Я хочу развить нужную мысль, но не успеваю - журналистка ойкает, точно так она кричит в постели, когда я, уловив нечаянный случай и ее новобрачную грудь, покушаюсь на девичью честь.
– В чем дело?
– удивляюсь.
– Ой-ой-ой, - причитает, роясь в сумке, - совсем забыла, миленький! Завтра суд. Судят одного урода. У меня заметка готова. Только приговора нет. Пойди-пойди, я тебя прошу. Твоя девочка просит.
– Не пойду я, - отвечаю.
– Занят.
– Чем занят?
– Работой.
– Работой? Сутками стучать на машинке, дятел!
– Так вот, да?
– обижаюсь.
– Ну пойди к людям, - ластится.
– Они хорошие. Они не кусаются. Выслушаешь приговор - впиши. И отнеси в редакцию.
– День потерян.
– Один денек ради меня?
– Чмокает в щеку.
– Ну хорошо, - сдаюсь.
– Но больше не называй меня птицей.
– Ой, моя радость! Конечно же! Я буду
– Прекрати!
– реву я.
Но она упорхнула, О. Александрова, дурочка, собкор, жена и гонец за сенсациями. А я остался один, как птица на дереве. Некоторые птахи, утверждают орнитологи, живут триста - четыреста лет.
"Сколько мне жить?
– спросил себя М., слушая скрипку старого еврея. Во мне живет страх смерти, - думал М.
– Почему я боюсь смерти? Все равно когда-нибудь буду умирать. Дело в том, что у нас отобрали все, даже право на смерть. Я бы хотел умереть на досках сцены, но мне не дадут на них умереть". Смерть героя не нужна. Требуется смерть агента царской охранки. Но не смерть шута - самовольная смерть шута есть вызов стальной власти. Сколько лет шут ходил, ползал, бегал по доскам сцены. У шута руки в занозах. У него сердце... Он его уже чувствует. Да, он часто страдает. У него слишком развито самосознание. Это, оказывается, товарищи, плохо в период реконструкции. Он часто в разладе с миром, в разладе с самим собой. Но что же делать? Он таким родился. И таким умрет.
Он чувствует - скоро его не будет. Это страшно. Хотя это, наверное, не самое страшное. Самое страшное, когда твое имя будут выжигать из памяти, резать из афиш, заливать страницы учебников вязкими чернилами. Нет, это тоже не самое страшное.
Когда его уже не будет... четыре года как его уже не будет... Один писатель, хороший его товарищ, посетит столицу одного из европейских государств. Творческая командировка. И его, пишущую выжигу, спросят: а как живет-поживает великий режиссер Первого революционного театра, давненько что-то не случалось новых постановок? И честный писатель ответит: прекрасно поживает товарищ режиссер; три дня назад как видел - гуляет гений в переулочке с любимой болонкой...
Впрочем, и даже это можно понять и простить! И пожалеть всех живущих! Он же, шут при дворе, жалеет лишь об одном: что умрет не на подмостках.
Нет, тот, кто вырешил свинцовыми мозгами, что он вправе распоряжаться чужими судьбами, ошибается. Народ можно обмануть великой идеей освобождения человечества, можно поманить в призрачную коммунистическую даль, а потом попытаться переломить доверчивый становой хребет, можно выселять на солончаковые просторные земли или опускать санитарный железный занавес; все можно, но победить... Как нельзя победить смерть.
Я не люблю ходить по городу. Он враждебен моему состоянию покоя и свободы. Когда на улице, то теряю и покой, и свободу. Свободу теряешь тут же, как только считаешь, что достиг ее. В толпе я превращаюсь в ничто. Я чувствую, как город пожирает меня, как слабеет воля, как ломит суставы, выворачиваемые ненавистью пассажиров общественного транспорта, как свежее лицо меняется на малоавтори- тетную личину.
Но тогда я выбрался в летний город. И с душевными, телесными мучениями перебрался в зал суда. О. Александрова была бы довольна моим примерным поведением. Зал был прохладен, судейское место напоминало надгробие. Торопились делопроизводительницы с кривыми ножками и мануфактурными мордашками. По углам шепелявили старушки. Люди с бесправными глазами садились на казенные стулья и лавки. Нахраписто пропел горн за окном - где-то рядом был готов к труду и обороне лагерь юных следопытов, чистых и уже восторженно патриотичных.