Провокатор
Шрифт:
– Извините-извините, я еще не унтер-офицерша!.. И защищал! И буду защищать!.. "Экспериментируйте, мы вас поддержим!" Бог мой, сохрани нас от отцовской любви и ласки!
– Нет-нет, это не может быть долго, - говорила Зинаида.
– Надо перетерпеть. Надо быть как все. Как все! И все будет хорошо.
Без палача и плахи поэту на земле не быть, вспомнил он и медленно поднялся на сцену:
– Ты знаешь, родная, я готов ползать по этим доскам... я здесь каждую дощечку... знаю... знаю, как она скрипит.
– Подпрыгивает на половице. Слышишь, скрип-скрип, как калитка на нашей даче в Горенках?
– Прыгает в сторону.
– А эта? Скрып-скрып-скрит-скруп - как колодезный коловорот...
– А вот эта?
– Зинаида тоже прыгает.
– Эта?
– Он
– Мне незнакомая... Странный звук... По-моему, так скрипят суставы у нашего Сигизмунда.
– А по-моему, сцену пора ремонтировать!
– хохочет Зинаида.
– Какой ты сумасшедший! Боже мой!
Он цапает Зинаиду, кружит, орет:
– Нет! Мы построим новый театр! Все наши театральные здания ни к черту не годятся! Требуются новые театральные здания! Ну вот, например, черт подери, такие: никакого партера нет. Вместо партера - улица. Там, где сейчас проходы между рядами, линии трамваев - вдруг, неожиданно, среди действия проезжает, позванивая, какой-нибудь 15-й или 31-й. Вот это динамика, вот это - черт возьми!
– что надо!
– Отпусти!.. У меня голова кругом идет.
– Зинаида! Ты ничего не знаешь!.. Какое у нас самое лучшее место в театре? Совсем не партер, а там, наверху, около осветителя, подле главного пр-р-рожектор-р-ра! Надо вздыбить публику, взметнуть ее вверх, тоже, черт ее возьми, засиделась и зажирела!.. Зиночка, что такое? Ты плачешь?
Она плакала - она любила его. И чувствовала - потеряет. Она не хотела терять его, безумного, прекрасного, редкого. И знала - потеряет. Нет никакого спасения от стальных винтокрылых лопастей.
– Ну что ты? Что ты? Ты ж известная у меня трусиха.
– Он неловко пытается ее утешить.
– Помнишь, на даче ты испугалась мыши, а мышь - она серая, она сама всех на свете...
– А если их много, этих мышей, если их полчище?
– Зинаида глотала слезы.
– Мне снится один и тот же сон. Уже давно. Это страшный сон. Я тебе расскажу. Понимаю, не надо, но я боюсь... прости...
– Говори-говори.
Ей приснился сон: она одна в квартире. "Я одна в квартире. Ночь. Тебя нет. Понимаешь, тебя уже нет. Но я еще не знаю, что с тобой. Я жду тебя. Я слушаю тишину, она мертвая. Но я жду тебя. Потом слышу взвизг тормозов и вижу в окно - из машины... трое... у них... нет лиц. Слышу удар двери лифта, потом тяжелый гул... снова удар... железо о железо... Я знаю, все наглухо закрыто, но спасения нет - нет; и мне хочется, как в детстве, забиться под мамину кровать. Тогда были погромы. И мы прятались под кроватью. И я видела: черные, вонючие дегтем и скипидаром сапоги, они постукивали мимо нас. И мама зажимала мне рот, чтобы я не кричала. А я и не могла кричать. Спазмы душили. И вот этот сон. Они входят, трое, они улыбаются мне, говорят чистыми голосами. Говорят - они мои поклонники; они говорят - увы, необходимо соблюсти некоторые формальности. И начинают рыться в твоих вещах. И я вдруг вижу - они берут твою нательную рубашку. Ты ее всего раз надевал. Они берут ее. И тогда я все, все понимаю. Я кричу в ужасе, я понимаю, что уже ничего нельзя сделать, но знаю - мне надо вырвать у них эту рубаху. Тогда один, улыбаясь, тычет в меня кухонный нож. Нож уходит по рукоятку в мое тело, как в масло. Нет, мне не больно, я только хочу вырвать твою рубашку. Тогда второй бьет меня сапогом в живот. У них у всех новые кованые сапоги. Я падаю, и мимо меня простукивают подковками эти люди. Уходят? Нет, не ушли. Третий говорит - она нас видела, в ее зрачках мы отпечатаемся, я не хочу неприятностей на работе. И я вижу вилку в чужих руках, серебряную, из подарочного набора, помнишь, милый, тебе подарили на шестидесятилетие; она мутно так отсвечивает, эта вилка, и приближается... приближается... к моим глазам... глазам..."
свой полноценный глаз маленькому Кулешову удалось сохранить благодаря обострившемуся в состязании за жизнь инстинкту. Мальчик отпрянул от двери и тут же из замочной скважины, жаля освободившееся пространство, проклюнулась ножка циркуля с иглой.
– А-а-а, паскуда!
– Дверь распахнулась, но Кулешов уже прятался в комнате.
– Сколько
– орала соседка Сусанна.
– Поймаю - убью ублюдка!
– Шурка!
– поднималась с кровати тяжелая бабка и на больных ногах ковыляла в коридор.
– Сейчас я этой бляди...
И начинался вселенский хай. Сусанна была женщина молодая и гулящая и бесстыдная - полаяться любила. А ее любила СА - Советская Армия, то есть ее солдаты и офицеры. Поначалу ходили в гости защитники отечества из соседнего гарнизона. Приносили цветы, шоколад, запах кожи командирских ремней, водку, фотографии родной далекой семьи, проблемы артиллерийской службы. Требовали изысканной любви, пускали сопли, слезы, забивались в потную подмышку или пах, потом нажирались водкой или ворованным денатуратом и заставляли Сусанну ублажать свою слабосильную плоть.
– Возьми меня, - требовали они, - ртом.
– Не хочу, - отвечала честная девушка.
– А что ты, сука, хочешь?
– Мороженого хочу.
– На пломбир дам, - обещали ей.
– Сколько?
– Сколько хочешь.
– Тогда пожалуйста.
Потом артиллеристов дислоцировали, и все офицеры гарнизона, прощаясь на железнодорожном вокзале с любимой ими Сусанной, подарили ей тележку с мороженым.
Богов войны сменили строительные батальоны. Ими командовали ушлые командиры. Они не приносили цветов, шоколадных конфет, фотографий, проблем - они несли кирпич, цемент, пиломатериалы, ацетон, нитрокраски, песок, гипс, гвозди, керамическую плитку, известь, инструменты. К ужасу Сусанны, ее комната превратилась в склад, но выход, слава Богу, нашелся: Иван Иваныч Цукало за определенную мзду занялся посреднической деятельностью, и успешно. Так вот, их всех пересажали в кутузку, строительных воришек. Некоторое время девушка носила им передачи, однако скоро влюбилась до беспамятства в солдата срочной службы. Он был писаный красавец. Гвардеец со штык-ножом. Он тоже любил Сусанну - и случалось, все двенадцать часов увольнительной. Порой увлекшись, они завтракали, обедали и ужинали во время соития. К сожалению, служба для бойца закончилась. И он уехал на родину, оставив адрес любимой однополчанам.
И те явились - явились отделением. Расположившись в коридоре и разбив походный лагерь, двенадцать человек принялись ждать каждый своего часа любви. Разумеется, подобное вторжение армии не осталось незамеченным бабка Кулешова подняла бестактный гвалт и повела решительное наступление на вооруженные силы. Армия была вынуждена отступить на лестничные марши. Хотя, усладив кулешовскую бабку сухими пайками, свой конституционный долг солдаты таки выполняли до конца.
Позже, через неделю-другую, Иван Иванович и Николаев смастерили вдоль коридорной стены аккуратную многоместную лавочку. Таким образом сложный военно-гражданский вопрос в коммунальной квартире был улажен. Правда, изредка возникали региональные конфликты, но все больше по причине малолетнего любопытства того, кто родился в день смерти великого вождя маленького роста.
Я тоже имел счастье родиться - правда, я родился зимой, когда на землю падали вот такие вот снежинки:
* * * * * * ** * * ** * * * * * ** * * * * ** *** * * *** * * * * * *
* * * * ** ** ** ** * * *
* ** ** * * * * * * * * * * * * ** ** ** ***
** * * ** * * * * ** * * * ** * * ** * * **** **** ** *
* * ** * * * ** * * * * ** * * * * **** ** * ** * * * *** * * * * * * ** * *
** * *
* * * * * * * * * * * *, похожие на концлагерную проволоку.
И вовсе не Кулешов, а я видел на полотнище изображение доброго и усатого вождя. Потом, уже позже, увидел: солдатики стройбата притягивают к холодной земле за тросы воздушный орган. И на них орет новенький щеголь-офицер:
– Эй, молодцы, где силы пораскидали?
А после увидел: из грузовика стаскивают прогибающееся фанерное полотнище и закрепляют его в алюминиевом каркасе. И когда вверху свободно поплыла гондола, то я увидел на вздыбленном полотнище бритоголового, с заретушеванными бородавками вождя. Он улыбался миру благолепной, баламутной, банкетной улыбкой, словно предупреждая мир, что скоро покажет всем кузькину мать.