Провокатор
Шрифт:
– По какому праву ты, сволочь, пишешь вредный для нашего общества роман?
– Какой роман?
– искренне удивляюсь я.
– Вот этот самый.
– Кассир из ящика вытаскивает и хлюпает на доски стола довольно-таки пухлую рукопись.
– Что это?
– не понимаю.
– Прочитать?
– П-п-пожалуйста.
– Вот это как понимать: "Между землей и небом на высоте горизонта пространства вольного власть"?
– А-а-а, - облегченно вздыхаю.
– Так это наброски...
– И вдруг торжествующе воплю: - Так, значит, я его напишу?!
– Иван Иванович, - скучно говорит человечек, - объяснитесь с товарищем провокатором.
В камеру вваливается громила с красногвардейской рожей, жующий тараньку. Смотрит на меня мелкими рецидивистскими глазенками.
– Ну-с, Тараненко, объясните гражданину Александрову, в какой стране он имеет честь проживать!
– Это можно!
– И многопудовый кулак тыркается в меня.
Я отлетаю в ночные звезды, в межгалактическое пространство, между землей и небом на высоте горизонта пространства вольного власть?
Потом мне удается открыть глаза, и меня участливо спрашивают:
– Ну-с, будем уважать народ?
– Б-б-будем.
– Прекрасненько, так и запишем.
– Но послушайте, - пытаюсь говорить.
– Если я не совсем в чем-то прав, пусть меня поправят, только зачем такими бесчеловечными методами...
– Слушай, ты, аполитичная сволочь, - цедит человечек сквозь зубы. Народ тебе, накипь, не позволит порочить великие идеи! И самого себя! Народ все знает...
– А где этот народ?
– Там!
– И тыкает кассирский палец вверх.
– Свободный, гуляет над твоей головой. А ты здесь будешь гнить!
– Но за что?
– Опять не понял?
– Не понял.
– Тараненко!
– Понял-понял.
– Что?
– Все.
– А конкретно?
– Роман писать не... не...
– Ну?
– ...нежелательно!
– Молодец!
– умиротворенно заулыбался человечек.
– А еще?
– Не... не знаю...
– А если подумать? Вот что ты, блядь, сейчас делаешь?
– Сижу.
– Нет, ты думаешь сидя!
– Кассир клацнул костяшкой счетов.
– А думать мы тебе категорически запрещаем. Раз!
– И снова клацанье костяшки.
– За тебя есть кому думать! Два!
– Клацанье костяшки.
– И три! Ты должен признаться, что ты верблюд!
– Клац-клац-клац.
– А почему верблюд?
– Потому что не думает!
– хихикнул мой плюгавенький враг.
– И не гонобобелится, как некоторые, а идет, куда его гонят.
– Разрешите с вами не согласиться. Один мой товарищ, кстати, сексот, считает...
– Здесь все мы считаем!
– взвизгнул подземельный человечек
Рукописи не горят?
И я проснулся, и было новое утро, и О. Александрова варила на кухне кофе, и мы потом пили этот тахинно-виниловый напиток, и слушали по радио траурное аппанассинато, и почему-то ни о чем не говорили. Закончив завтрак, я предложил:
– Давай заплатим за квартиру?
– Зачем?
– И начнем новую жизнь.
– Давай, - согласилась жена.
– И надень новый костюм.
– Зачем?
– Встречают по одежке...
– Я сначала пойду в ДЭЗ...
– Иди, там тоже люди.
Я пожал плечами и ушел в комнату, где и переоделся. У нового костюма был запах теплого поля.
– Я пошел!
– крикнул у входной двери.
– В новом костюме?
– Да!
– Ни пуха!
– К черту, - буркнул я и сделал шаг за дверь, потом шаг по лестничной клетке, потом шаг по ступеньке, и еще один шаг вниз, и еще шаг, и еще шаг
шаг
шаг
шаг
шаг
шаг
Плата за шаг?
молодцеватый молоденький офицер торопился, у него было отличное настроение, поскольку жена наконец разродилась ребенком.
– Скоренько-скоренько, - говорил он смертнику.
– Что ты там копаешься?
– И подчиненным ему солдатам внутренней службы: - Представляете, пацана родила. Четыре кило и четыреста граммов. Е'мать твою! Богатырь! Так, выходи, - приказал он человеку в камере.
– Руки за спину! Шагом марш!
В дирекции по эксплуатации зданий рыдало радио. Дверь, мне нужная, оказалась заперта. И я отправился на поиск живых людей. Никого не было, кроме шалой, изморенной бессонными ночами любви девицы, которая общалась по телефону:
– И он что? А она что? А он? А она? И он? А она? И что? С ним? Без него? В него? У-у-у!
– Девушка, - не выдержал я, - а где Ильина-Бланк?
– А она? А он? И она? И он? Лю-ю-юбят?
– Девушка!
– Вы что? Не видите? Я разговариваю...
– Вижу, - решил не отступать.
– Где Ильина-блядь-Бланк?
– Любят, надо же!
– И мне: - Нет Ильиной, блядь, нет, и бланков тоже нет!
– А где она?
– Гражданин!
– Девушка от возмущения поднялась с места. Грудь у нее была великолепная; на такой груди спи, как на пуховой подушке.
– Вы знаете, какой сегодня день?
– Какой?
– Черный день календаря!
– Извините, - сказал я.
– У вас красивая грудь, - сделал комплимент.
– На такой груди можно спать, как на пуховой подушке. Желаю успехов!
– И ушел.