Провокатор
Шрифт:
– Ну процитируй!
– хмыкнул отец.
– "В деревянном доме эти удары разносились по всем комнатам - даже стены резонировали, и вся семья знала, что Володя упал".
– И что?
– удивился отец.
– Потом Вова вырос и перевернул весь мир.
– Ты хочешь сказать, что наш Боря?..
– Ничего я не хочу сказать!
– передернул плечами.
– Это моя первая и последняя просьба.
– Ну ладно, Александр, - сдался отец.
– Сделаем его курьером.
– По особо важным делам?
– Разумеется.
– Благодарю, -
– Как себя чувствуешь?
– открывал дверцу напольного сейфа.
Я ответил как: паршиво - год активного солнца.
– Ну и хорошо, - проговорил генерал, вытаскивая из бронированного чудовища кислородную подушку, потом через резиновый шланг втянул в себя содержимое оригинального бочонка, нюхнул обшлаг кителя.
– Для профилактики, брат.
Все-таки он был безобразно здоров, бронетанковый гренадер.
Кислородная подушка не помогала Альке.
Ей зачем-то раздирали рот резиновым шлангом.
А. не хотела жевать резину - и поэтому оскорбленно билась в конвульсиях.
Как гусеница у открытого пакгауза слюнявой пасти.
Теперь я все время вспоминаю тот жаркий летний день, когда толкнул сестру под палящие лучи солнца. Зачем я это сделал? Если бы я этого не сделал, она бы жила.
Я ел черешню, когда пришел маленький, но с большими амбициями Бонапарт. И я его не сразу узнал - был в специальной униформе, а на плечах пустые погончики. Я сморкнулся и повесил на погон соплю:
– Быть тебе генералом.
– Я курьер, - с гордостью отвечал Бо.
– И что делаешь?
– Дежурю у поста номер один.
– То есть?
– Потом мне вручают пакет... с грифом...
– И замолчал.
– И что же?
– не выдержал я.
– Военная тайна, - следует ответ.
Я снова сморкнулся и вытер о погончик еще одну студенистую лампаску:
– Быть тебе генералом в Генштабе.
И мой товарищ признается, что относит сверхсекретный пакет с поста №1 к посту №2. Это очень опасно? Мой друг Бо не знает: его обязанность сдать документ на пост №2 (это соседний кабинет), расписаться, получить новый пакет, отнести его на пост №1 (это соседний кабинет), расписаться, получить...
– Так ты участник исторических событий!
– восхищаюсь.
– А я-то гадаю, почему это у нас внешняя политика изменилась?
– Ты думаешь?
– Больше чем уверен!
И он поверил, гвардии рядовой страны периода полураспада, с высыхающими соплями на плечах военизированной формы. Не мог не поверить. Рабы не могут жить без веры. Даже когда их обманывают, они продолжают верить. Даже когда их стравливают, они продолжают верить. Даже когда их уничтожают, они продолжают верить. Во что же они верят? Верят, что они не рабы. Но рожденный от раба - раб. Раб - удобный материал для социальных экспериментов, как пластилин в руках ребенка. Когда мы жили, я ваял из пластилина прекрасных чудовищных уродов.
– Это кто?
– удивлялась Алька.
Я нес какой-то бред. Бред бывает подчас интересен. И А. слушала меня с интересом. Потом она
Я тоже раб - раб привычки жрать черешню и плевать на себя онкольные жемчуга.
Почему у меня такая странная привычка? Хотя у черешни горьковатый привкус, как, наверное, у кипящей крови.
Однажды я толкнул А. на солнцепек, и ночью у нее поднялась температура - кипела кровь. Правда, об этом пока никто не догадывался. Все решили: простудилась. Собрался консилиум, долго и громко спорили, нахлебники беды, наконец явилось невразумительное медицинское светило, оно осмотрело Альку и сказало:
– Потреблять черешню... в неограниченном количестве...
– И ему?
– плача, спрашивала мама, показывая меня науке.
– Молодому человеку?.. В обязательном порядке...
Но странно, странно: я живу, а моя сестричка - нет. Впрочем, я знаю, почему А. умерла. Она не любила черешню. Когда ее потребляешь в неограниченном количестве, то возникает ощущение, что жуешь кусок резинового шланга. И А. ела черешню лишь в том случае, когда я начинал плеваться в нее косточками. Как жаль, что только теперь я знаю, как можно было спасти Альку - плюя в нее косточки.
Я бы плюнул на все - самостоятельно ушел из жизни. Кстати, в нашей счастливой во всех отношениях стране ежегодно добровольно подыхает около ста тысяч граждан. Этакий демарш ослушников из райской неволи. Я бы последовал за ними, да слишком люблю себя, как люблю черешню. А. не любила черешню, а я люблю - и себя, и прорезиненную ягоду. Себя даже больше. И даже не себя, а этот окружающий меня мир, омерзительный и разлагающийся, как труп собаки.
...На дороге мы обнаружили полураздавленную псину. Казалось, она прилипла к темной сукровичной луже и поэтому не могла двигаться. Вернее, она не могла двигаться, потому что из ног торчали сколки костей.
– Ну?
– спросил я друзей.
– Первый?
– И ногой пнул булыжник.
– Кто?
Они молчали, друзья свободолюбивого детства.
– Велосипед дам на день, - сказал я им; и каждый взял булыжник. У них, детей плебеев, не было двухколесной хромоникелевой игрушки, и поэтому каждый поспешил зажать в руках оружие пролетариата. И обрушить на холмистую голову пса.
Через день я набрел на разлохмаченную сухую плоть. Я был слишком добр и помог псу уйти от боли и муки.
Теперь думаю: а кто поможет мне? И знаю ответ - никто. Кроме, разумеется, Бога и Бо.
После смерти сестрички Бонапарт днями ходил по двору - искал ее. Она защищала его, и он, пустоцвет, не понимал, почему больше его не защищают. Он, обласканный судьбой, раздражал всех покорностью и выносливым идиотизмом. Все, конечно, хотели ему добра, а получалось всегда через прямую кишку.
Пристроив дурня курьером, я был уверен, что результат будет плачевным. И когда услышал рыдающий голос отца, не удивился. Из его воплей, всхлипов и кованого мата я уяснил: что-то случилось. И то, что произошло, нечто катастрофическое, - связано со злонамеренными действиями Бо.