Провокатор
Шрифт:
– В коммунизм!
– А-а-а!
– страшно визжит девушка и, защищаясь, швыряет крынку молока в монументальную личину.
Ее вопль спасает: Ник нажимает на педаль газа; лимузин стартует, и вовремя - чудовищный скользящий удар гранитной длани обрушивается на багажник.
Потом рубиновые сигналы машины тают в дальней дымке вечера. А странное порождение, похожее на памятник, продолжает свой путь на негнущихся ногах.
Пост, находящийся в эпицентре исторических событий, был пустячно забаррикадирован кушеткой, столом и стульями. Ванюша и Любаша пластом лежали на
– Сделай что-нибудь! Ты ж мужик, не баба?
– В такие минуты роковые мы все равны!
– огрызался Ваня, но, преодолевая себя и три метра, дополз к телефону. Накрутил номер. Алле-алле! Это дежурный по городу! Что? Говорю громко: дежурный, говорю, по городу? Это с Поста № 1, Объект № 2456, дробь... тьфу ты! Не помню... чего после дроби-то. Алле? Фу-фу!
– Что?
– встревожилась Люба.
– Что-что! Враг человеческий, трубку бросил. Говорит, вспомни дробь. Я ему вспомню, холере дежурной!
– Снова по-пластунски отправился к любимой.
Та ощетинилась шваброй:
– И не ползи! Вспоминай дробь, гад ползучий!
Я люблю дождь, он скрывает опасно-смертельное солнце. Хотя с ним, дождем, у меня связаны неприятные воспоминания. Однажды мы с мамой вернулись на дачу. Накрапывал дождь. Кишели мутные облака, ветер бил форточки. На предгрозовом фоне рамы окон напоминали кладбищенские кресты.
Дождь усиливался. Мама осталась на веранде, ежилась в старой пуховой кофте, беспокойно ходила по гробовым доскам, вглядываясь в заштрихованный дождем мир...
Дождь лил как из ведра.
И под этот грубый шум воды я заснул. Если бы я не заснул... Но я уснул, потому что дождь, повторю, лил как из ведра. Жаль, что дождь лил как из ведра; если бы случилась хорошая погода, я бы не уснул... А так уснул и не видел, как мама ушла. Она, оказывается, любила гулять под дождем, она ушла в дождь, она ушла в никуда и не вернулась. Наверное, мама решила не причинять лишних хлопот тем, кто не последовал ее примеру. Более того, она, очевидно, сделала все, чтобы ее не нашли. И я ее понимаю: неприятно, когда тебя находят выброшенным на речной берег с выглоданным до костей лицом, и вообще - испорченный утопленнический вид может расстроить кого угодно. Я, например, расстроился бы - и благодарен маме, что она осталась для меня как живая.
Меня навещает мой друг Бо по прозвищу Бонапарт, он мал ростом, но умен, как вышеупомянутый полководец, которого, как утверждают историки, отравили мышиным ядом на острове св. Елены. То есть все мы ходим под Богом, и каждый подыхает, как ему предписано свыше. И с этим ничего не поделаешь.
Итак, мой приятель приходит, и я его спрашиваю о погоде: идет ли дождь?
– Дождя нет, - отвечает Бо.
– И мозгов тоже.
– А что такое?
– Застукали нас с Танечкой на чердаке, - признается.
– ...и на матраце?
– Ага, - вздыхает.
И рассказывает поучительную историю. На заводе оборонной промышленности был последний день квартала, а план выполнен лишь на 56,7 процента, что само собой существенно подрывало обороноспособность
Гегемон, то есть рабочий класс, не жалел своих сил и энергии у станков, выпуская нужные для межконтинентальных ракет СС-18 втулки, а заводская администрация практически в полном составе покинула капитанский мостик и... в любовном угаре чердак едва не разваливался, от усердия лопались надувные матрацы, а запах стоял такой, будто пробежал конский табун, то бишь была любовь, в высоком смысле этого слова.
– Так не бывает, - не поверил я.
– В нашей стране и не такое бывает, - последовал резонный ответ.
– И что, любовь была коллективная?
– У каждого из нас свой матрац, - был гордый ответ.
– И какие последовали оргвыводы?
– Директору замечание, - пожал плечами мой приятель.
– Главному инженеру замечание, главному технологу замечание, заместителю главного технолога замечание, заместителю главного инженера замечание, заместителю главного...
– А тебе-то что?
– не выдержал я.
– Тоже замечание?
– Нэ. Мне выговор.
– За что?
– За халатное отношение к своим обязанностям.
– А я же предупреждал: обороноспособность Родины прежде всего...
– Так мы ж выполнили план?
– Выполнили?
– Ну да. На 101,7 процента.
– Тогда я тобой, Боря, по праву горжусь!
– И облобызал своего друга, сморкаясь в его модную общеармейскую пилотку.
...Мы с мамой возвращались из церкви по тихой, сморенной солнцем, пропахшей полынью и пылью улочке дачного поселка. Куры лежали на бревнах, похожие на солдатские пилотки... Теперь я знаю: когда куры лежат на бревнах, значит, жди дождя... Жди дождя, когда в прогретом воздухе возникает петля удушья, которая безжалостно затягивает горло, и спасение или в кислородной подушке, или в дожде... Мама выбрала дождь, и это было ее право.
Вероятно, она не хотела, чтобы тыкали ей в рот резиновый шланг кислородной подушки, как Альке. Мама не хотела агонизировать, глотая кислородные куски подачки...
Не думаю, что она знала историю о том, как умирал знаменитый пролетарский писатель. Умирал он трудно, ему не давали умереть: привезли триста мешков с кислородом на грузовике, передавали их конвейером по лестнице в спальню - хотели обмануть смерть. А ее, душегубку, невозможно обмануть, разве лишь так, как это сделала мама, убоявшись насильственного милосердия.
Вечерний городок был беспечен, мирен, тих, в окнах уютно пылал свет и мерцали экраны телевизоров. У ДК "Химик" гуляла молодежь. Репродуктор хрипел модную песенку. С авиационным ревом приближалась иномарка. Молодежь открыла рты. Потом завизжали тормоза - фантастический лимузин с роскошной блондинкой и поврежденным багажником остановился. Водитель, мечта всех азиатских девушек, с легким акцентом поинтересовался:
– Пардон, улица Карла Маркса, семнадцать, строение шесть?
– А вам кого?
– спросила одна из местных краль.
– Не Загоруйко ли?