ПрозаК
Шрифт:
На исходе третьей недели, когда Степан Степанович возвращался с завода, он обнаружил на проходной вахтера Кривошеева в полном и абсолютном смятении.
— Я три недели, — воскликнул несчастный вахтер, — бьюсь над вопросом, который ты мне, Степан Степанович, задал, и не могу найти ответа. Ради всего святого, ответь мне: “В чем смысл прибытия Бодхидхармы в Китай?”.
— Ответ такой: никакого смысла! — бросил мимоходом Степан и поспешил на последнюю электричку.
Когда ранним утром Степан пришел на завод, Виктор Иванович Кривошеев
— Хочется побыть одному, — он сказал, — посидеть на природе без всякого дела.
Но Степан ему посоветовал оставаться на проходной.
— Время военное, Виктор Иванович, завод секретный. Не уходи, а то найдут и расстреляют. Зачем тебе это надо? А заводская проходная — идеальное место, где посредством созерцания можно освободиться от рождений и смертей и обрести силы для преображения этого мира в царство будды.
С этими словами Степан Степанович раскрыл серебряный портсигар, подаренный ему лично председателем Президиума Верховного Совета, членом Политбюро ЦК товарищем Калининым, и угостил Виктора Ивановича Кривошеева папиросой “Герцеговина флор”.
У Степана Степановича Гудкова все фотографии, какую ни возьми, носили несерьезный характер. Особенно одна — он там уже в зрелом возрасте сидит у окошка в платке, по-бабьи подперев голову рукою.
Но речь тут пойдет не о нем, а о девице Луше по фамилии Беленькая, домработнице из деревни. Она жила у Матильды со Степаном и помогала Матильде по хозяйству. Когда началась война, Степан Степанович устроил ее посудомойкой в их заводскую столовую, чтобы Луше доставались хлебные карточки. Жила она по-прежнему у них в доме в поселке Старых Большевиков и переписывалась с фронтовым солдатом Пашей.
Луша с Пашей переписывались четыре года, и такое между ними все это время царило взаимопонимание, что уже между строк Пашиных писем отчетливо проглядывало: “…а когда мы покончим с фашистской чумой и я вернусь с фронта, мы обязательно встретимся и заживем иной счастливой жизнью…”, чуть ли он уже не писал ей: с тобой, моя милая Луша!
Он только настойчиво в каждом письме просил прислать фотографию, ведь они никогда не виделись. Луша все собиралась пойти в фотоателье, да ей было здорово некогда.
В один прекрасный день Степан Степанович увидел на столе готовое письмо к Паше, еще не запечатанное, взял и вложил туда свою фотографию, где он в зрелом возрасте в бабьем платке, глядит из окна, подперев кулаком щеку.
Ждет-ждет Луша писем с фронта, то Паша часто писал, а тут ни ответа ни привета.
“Погиб, наверное”, — решила она, и давай о нем горевать, всячески печалиться и оплакивать Пашу с большим размахом.
Тут Степан Степанович признался, что он послал ее Паше свою фотографию.
Я уже говорила, дед не был красавцем в том смысле, в каком понимают красоту мирские люди, скорее, наоборот, тем более, на этой фотографии ему было хорошо за пятьдесят. Словом, Луша обиделась, разозлилась, разревелась, прямо скажем, она погрузилась в пучину ужасных душевных страданий.
— Зачем
— А где твое лицо? — внезапно спросил Степан. — Где твое истинное лицо, Лукерья, которое было у тебя ДО твоего рождения?!!
Этот странный вопрос поставил Лушу в тупик. Больше того, он ее настолько впечатлил, что она застыла, как загипнотизированная.
А Степан Степанович Гудков пошел с Матильдой к соседке тете Пане Вишняковой. Вечерами они там собирались, играли в преферанс и выпивали до трех утра.
Однажды после войны, ближе к осени, где-то в конце августа или в начале сентября в дом Степана и Матильды кто-то позвонил. Дверь открыла Матильда Ивановна. На пороге стоял солдат в гимнастерке и хромовых сапогах с вещмешком на плече и очень крепко скрученной шинелью.
— Здесь живет Луша Беленькая? — спрашивает он и показывает Матильде хорошо ей знакомую фотографию Степы в платке.
— Тут, — сказала Матильда и впустила солдата в дом.
Она сразу догадалась, что это Паша-солдат вернулся с фронта, но прямо не верила своим глазам. Она так ругала Степана за эту выходку.
— Если бы мне, — она говорила, — ты, Степа, до личного знакомства прислал свою фотографию, даже серьезную, без платка, я бы ответила, что адресат выбыл в неизвестном направлении.
Матильда усадила Пашу за стол, накормила обедом, он чаю попил и спрашивает:
— Как думаете, она меня простит? Я так виноват перед Лушей. Мы с ней переписывались почти всю войну. Она мне писала: “Павел! Бей фашистскую сволочь! А сам береги себя, ради меня. Что бы с тобой ни стряслось, знай, я жду тебя верно. Приезжай к нам в поселок Старых Большевиков. Будем вместе работать в Жуковском на авиазаводе!..”. И до того, Матильда Ивановна, меня грели эти письма! — воскликнул Паша. — Так поддерживали в трудную минуту! Что я стремился к вам сюда и душой и телом. …И тут Луша прислала свою фотографию, — Паша тяжело вздохнул.
— Налить еще чаю? — понимающе спросила Матильда Ивановна.
— Да! — ответил Паша.
Он пил чай, кружка за кружкой, вспотел, раскраснелся и все рассказывал взволнованно Матильде — как на духу — да! первая мысль была затаиться, не отвечать на письма Луши, как будто он пал на полях сражений, погиб смертью героя.
Но вот прошло некоторое время, и в нем заговорила совесть. Не то слово “заговорила”, она его поедом ела. Ведь Луша не виновата, что такой уродилась. Но Лушины глаза — они буравили Пашу, всего пробуравили насквозь, сильнее всяких слов звали в поселок Старых Большевиков по Казанской железной дороге.
Тогда он решил: покончу с фашистской гидрой, и если останусь в живых — то просто приеду и все. Вернусь к ней с войны. В конце концов, как говорится, с лица воду не пить, а Луша — золотой души человек, насколько Паша вообще разбирается в женщинах.
На этой жизнеутверждающей ноте с завода вернулся мой дедушка Степан и прямо с порога кричит хриплым басом:
— Матильда! Кто к нам пожаловал?
Степан заходит на кухню, Паша видит — а это Луша, но без платка, с огненно-рыжим бобриком над ушами и конопатой плешью.