Прынцик
Шрифт:
Та-да-да-дам! Pronto prontissimo…
Самое удивительное, что когда Галка обернулась, все смотрели-таки на нее, белели лицами. И Песков, и Хабаров, и Шарыгин. Вот уж вовремя!
Телефон к уху.
И смотрите, хоть обсмотритесь. Не до вас.
— Галка…
Второй акт трагедии?
— Я слушаю, — вздохнув, сказала Галка.
Сердце стиснуло. Ну что, что еще, подруга? Новые упреки? Новые обвинения?
— Прости, — помолчав, подышав, вдруг прошептала трубка Светланиным голосом. — Я… я дура
Слезы облегчения чуть не брызнули у Галки из глаз.
Камень с души, булыжник из-за пазухи, думайте, что хотите, мир стал светлей.
— Светочка, я все-все-все понимаю, — заговорила она взахлеб, прикрыв динамик ладонью. — Ему просто жить негде. А у меня две комнаты… Я в маленькой, он в большой.
— И долго… — Светлана сглотнула. — И долго он так собирается?
— Говорит, что неделю.
— Скажи ему, пусть возвращается. Пусть. Квартира-то его.
— Может, ты сама ему?…
Трубка горько фыркнула.
— Не могу. Слышать его не хочу. Пока.
Спустившись к сцене, Галка обнаружила, что народу прибавилось. Рядом с Казимирчиком сел Костоглотов с намотанным на ангинное горло шерстяным шарфом, на втором ряду с зеркальцем и помадой обосновалась Жмуркова, упершись коленями в сетчатых чулках в спинку впередистоящего кресла, помощник режиссера Абаева копалась в своем непременном портфеле серой, антилопьей, по слухам, кожи, шурша распечатками текстов и совершенно по-лошадиному фыркая. К компании Шарыгина, Пескова и Хабарова примкнули Заборский и Крюсс, образовав похохатывающий заговорщицкий кружок.
Сивашова, Веснина.
На сцене неподвижно, словно медитируя, стоял Суворов — глаза закрыты, ладони сложены у груди. Чалму бы ему!
Галка села через проход на краешек кресла.
Ей подумалось: вот мы и собрались, театральные вороны и одна белая ворона, то есть, я. Потому я и нахожусь, где нахожусь, в отдалении.
В добровольной ссылке.
— Итак, — открыл глаза Суворов, — я надеюсь, здесь все?
— Аллы Львовны пока нет, — подал реплику Казимирчик. — И Мукасевича.
— Н-да, без Аллы Львовны… — Суворов вдруг обнаружил Галку и прищурился. — А на вас, Галина Ивановна, кажется, никакой роли не распределялось.
— Я вам все позже объясню, Александр Михайлович, — привстал Шарыгин.
— Это обязательно. Впрочем… — режиссер-однофамилец победителя турок запустил пятерню в рыжеватые свои вихры. — Галина Ивановна, вы номинально хотя бы с Брехтом знакомы?
— С "Добрым человеком из Сычуани"? Да, — кивнула Галка, — да.
— Угм… Пока Аллы Львовны нет, вы бы ее реплики… Майя Жансоловна, — резко обернулся Суворов к Абаевой, — у вас там лишней распечатки не найдется?
— Сейчас поищу, — ответила помощник низким грудным голосом.
Портфель вздохнул антилопьими боками,
Удаление миндалин или кости, застрявшей в горле.
— Вот.
Растрепанные листы появились на свет.
— Хорошо, — сказал Суворов и принялся расхаживать по сцене так, что Галке, и всем остальным, конечно, был виден грязевой кант на его ботинках. — Итак, что у нас с Брехтом? Брехт до сих пор актуален. Да-да, и Петр Фоменко, и на Таганке его с успехом пользуют. И прочие, прочие тоже. Но мы решили придать ему чуть больше аутентичности, чуть больше современного нерва. То есть, "Добрый человек" у нас переместится в наши реалии. Концепцию я вчерне… Собственно, будет не табачная лавка, а ларек, но об этом далее. Там, в распечатках, пометки есть. И чем хорош Брехт в данном случае? Тем, что будет занята почти вся труппа.
— А если я в первых актах не участвую, — подняла руку Жмуркова, — мне что, все равно здесь сидеть?
— Обязательно! — Палец режиссера взлетел и как пикирующий бомбардировщик нацелился на Жмуркову. — Мы или коллектив, или нет. А концепция требует общего участия, потому что мне хотелось бы, чтобы каждый привнес в Брехта что-то свое, примечательное, прочувствованное, что-то от нынешнего времени. И был бы не против некой импровизации в рамках текста. Но это мы еще обсудим.
Суворов похлопал в ладоши.
— Так, давайте с первой же сцены, где боги и этот, бедный… — он пощелкал пальцами, вспоминая, — водонос, только у нас — курьер. Сивашова, Загорский, Крюсс — боги. Иностранцы, в нашем случае. Григорий Валентинович, вы у нас пока Ван, то есть, Иван. Декорации будут провинциального городка, я уже смотрел — замечательные. Такая, знаете, посконность, застывшее время, то, что нужно для нашей постановки.
Режиссер умолк, что-то соображая.
И опять Галке показалось: все это — театр в театре. Будто сдвинулась точка зрения, и уже не Галка, а кто-то за ней, не участвующий, отстраненно наблюдал за происходящим. Все играли предназначенные роли. Но вовсе не Брехта.
Абаева играла Абаеву, Казимирчик — Казимирчика, Шарыгин — Шарыгина, льва театрального. Получалось не бездарно, органично даже. Только почему-то чувствовался надлом, то ли из-за усталости, то ли из-за бессмысленности постановки.
Несчастные люди!
Стиснутые кукловодом по рукам и ногам, выпихнутые на сцену жизни в толпу таких же растерянных людей — играйте!
И щелканье хлыста.
— …вановна, — расслышала Галка, несомненно, обращенные к ней слова.
Наблюдатель смущенно спрятался за шторками век, как за занавесками в балконной ложе, и пришлось, краснея за него и за себя (ой, шизофрения!) вскакивать с кресла.