Прынцик
Шрифт:
Галка, впрочем, никак не могла для себя понять, как это возможно: вместе с рукой и сердцем предлагать квартиру, чтобы затем, вкусив семейной жизни, не единожды удаляться из нее вон и в скором времени потребовать вон уже свою неудавшуюся половину — любовь вроде как прошла и апельсины окончательно завяли. Извращение какое-то.
И вообще, как это Мироздание в данном случае не сподвиглось еще и на женский заговор? Благодатная тема-то. Женщины против Шарыгина.
А еще Галка подумала, что ничего другого кроме "Аххх!" ей и не остается. Если уж мы (мы, Галина Ивановна Всея
Не-ет, мы свои закидоны знаем и чтим. Поэтому:
— А с чего вдруг выгнала-то?
Тоже "Аххх!" в какой-то мере.
— Позавчера, помнишь? — ответила, воодушевляясь, трубка. — Отмечали гонорар Кулебабы. Снялся в каком-то сериалишке.
— Не помню. То есть, Кулебабу-то помню…
— Погоди, а ты вообще позавчера-то была?
— Была. На дневной репетиции.
— Ну-у… А мы вечером собрались. После этой… дурной пьески… с чемоданом…
В спектакле "Адюльтер с незнакомцем" Шарыгин играл несчастного приезжего, который случайно ошибся адресом и попал в эпицентр семейного скандала. Герой его был персонаж комический. Дважды — в конце первого и второго актов — он пересекал сцену преувеличенно большими и вместе с тем крадущимися шагами, а все остальное время сидел в шкафу. В этом сидении, пусть и с уморительными монологами в дээспэшный задник, было все же что-то унизительное. Вроде Галкиного задирания мертвых ног. Тем более, на фоне искрометной, бенгальскими огнями брызжущей игры иуды Пескова в центральной роли мнительного супруга.
Кому, значит, чемодан, а кому — муж.
Понятно, что дурная пьеска. Даже так — "пиэска". Еще губу по-верблюжьи оттопырить…
— Ну, отбарабанили… — продолжал Гриша. — Аншлаг, успех… Игорь Борисович, кланяясь, ножкой шоркает… У кого-то из великих подсмотрел… Метит! Метит в Великие! А я голову поворачиваю — ба! Кулибаба! В окно у дальней расписной фанеры ряшку свою просунул… Вот, знаешь, Галюш, никогда не понимал, как с такой физиономией… впрочем… Просунул и просунул. И подмигивает. Натурально, как сказал бы Казимирчик, семафорит. Мол, проставляется. Ну, наши все быстренько-быстренько…
Слушая, как актерский состав во главе с, конечно же, никем иным, как страстным любителем халявы Песковым, приступом брал анонсированный Кулибабой буфет, Галка поймала себя на том, что может, оказывается, делать несколько посторонних вещей одновременно. Может разглядывать замысловатый узор тротуарной плитки — треугольники и круги с короткими волнистыми лучами. Может теребить в кармане ключи, наощупь определяя, какие свои, а какие соседские. Может мимоходом посетовать про себя, что чужой тонкий цилиндрический ключ с прицеившимся к нему мелкозубчатым карликом и выпирает неудобно, и тяжелит.
Между тем, в буфете уже были сдвинуты столы…
— Буквой "Пэ", — бубнил Гриша. — Про разносолы не скажу, но!.. Имелся оливье, имелась селедка. Имелось редкое в наших краях это… на палочках…
— Канапе, — подсказала Галка.
—
— Гриш, — решилась перебить Галка, — а ты улицу Ломаную знаешь?
— Такая в ушах какофо… — Шарыгин запнулся. — Погоди… А с чего вдруг — Ломаная? Бац! — и Ломаная? Ты на Ломаной? С кем ты там? — заволновался он.
О, Господи! Сразу — с кем.
Галку так и подмывало изобразить недалекого ума дамочку: "Ой, Гриш! Я тут познакомилась с Артурчиком. Он такой душка! Мы с его друзьями сейчас поедем к нему на дачу!"
Чувство неправильности, кстати, молчало на это в тряпочку. Так что можно было попугать, можно. Только вот стоило ли?
— Одна, Гриш, одна, — вздохнула Галка. — Стою тут как перст…
Солнце в очередной раз брызнуло, на мгновение окатило легким осенним теплом. И скрылось. Теперь уже насовсем. Стайку одиноких облаков нагнала серая, набирающая мрачную глубину пелена. Выросла, вспучилась над плоскими крышами. Тень от нее накрыла проспект словно ладонью. Как пришлепнула.
Всякое сходство с Победителями тут и вовсе пропало. Даже чужеродностью какой-то дохнуло. Шпилек поблек. Все как-то скособочилось, потерялось, оплыло. Вылезли странные, ощерившиеся кирпичом углы. Нервно затрепетали полоски объявлений на стенах. В зеве подземного перехода, секунду назад ртутно подсвеченном, образовалась густая непроглядная чернота, к уходящим в нее ступеням только надписи не хватало: "Орфеям за Эвридиками — сюда".
— И совершенно не знаю, где я, — призналась в телефон Галка.
— То есть? — удивился Шарыгин.
— Ну, шла я, шла…
— К кому? — мрачно спросил Шарыгин.
— Домой, Гриш, домой. Из метро вот вышла…
— Хорошо, хоть это ты помнишь, — проворчал Шарыгин. — Вышла и…
— И все, затмение.
— Затмение? Какое затмение? Солнечное? Лунное?
— Обычное. Как выключили. Очнулась — Ломаная. Улица Ломаная. Помнишь, как в "Бриллиантовой руке"? Очнулся — гипс. Закрытый перелом. А у меня — Ломаная…
Галка даже хихикнула по поводу забавной параллели: закрытый перелом и Ломаная. Есть что-то общее, не так ли? Как там, "Щьерт побьери!".
И тут Шарыгин взорвался.
— О, Мельпомена! Я, можно сказать, одной ногой уже у тебя! Я уже на выходе! Я уже собрался и стою с вещами! Галюш, я буквально в пути!
— А я на Ломаной…
— А ты на Ломаной! Это же ужасно!
Он все-таки переигрывал. Сидевший где-то внутри Галки критик отметил это безо всякого пиетета перед звездой театральной сцены. "Да вы, милостивый государь, горбатого лепите!" — именно такой фразой по его мнению было бы вполне уместно припечатать звезду.