Прыщ

Бирюк В.

Но тогда уж, когда спину скрючивает, когда — ни рукой, ни ногой и глаза из орбит — тогда сам. Всё сам. Подняться, вправить, размять, расходится. С болью, со скрипом. Чтоб — работала. Чтоб была в порядке. И о себе — не напоминала. Жить не мешала. У человека же и другие… органы есть. Голова, например. А не только то, про что вы подумали.

Короче. Я эту… «Святую Русь» — вправлю. Разомну, подниму… Вот только придумаю — как…

Опять же — княжна. Да не с того, что она «самая великая княжна всея Руси»! Хотя, конечно… Но она же ещё и человек интересный! Живой, неожиданный. Душа, ум… ножки, попка… Уж и не знаю, что в ней такого, но… но я её опять хочу! Прогрессор — тоже человек! Должно быть у Вани счастливое б…! Ну не детство же!

Короче,

по сказке: «долго ли, коротко ли…», «так ли, иначе ли…», «куда не кинь, а…» — а девицу в койку. И лучше — «долго».

«В жизни сей опьянение лучше всего, Нежной гурии пение лучше всего, Вольной мысли кипение лучше всего, Всех запретов забвение лучше всего».

Будем делать — «лучше всего». А там — как получится.

Будда погонял своими вздохами воздух в помещении и удалился. А я ухватил начищенную чешую и продолжил пришивание.

Давненько я с иголкой по портняжнему не сиживал. Уж не с самого ли Киева? Тогда я, помниться, чулочки гаремные мастырил, теперь вот — доспех воинский. Это прогресс или как? Судя по освещению — не очень, темновато тут.

* * *

На следующий день… я весь извёлся. Каждый скрип входной двери… шорох на лестнице… голос какой… Пару раз выходил на двор — просто постоять, посмотреть… Коллеги вздумали поинтересоваться подробностями — я сперва отшучивался, потом уже нешуточно рычать начал. Прибрался в своём чуланчике, настил этот… облагородил, полотна мне чистого притащили — застелил прилично. Хорошо бы, конечно, шампанского со свечами и цветами, но… «Святая Русь», однако.

Потом стемнело, жизнь на Княжьем Городище затихла… Может, ночью? Ворочался-ворочался… На всякий звук… вертикальный старт как у палубного истребителя…

Княжна так и не пришла.

О чём тут разговаривать? Снова Хаям прав:

«Волшебства о любви болтовня лишена, Как остывшие угли — огня лишена, А любовь настоящая жарко пылает, Сна и отдыха, ночи и дня лишена».

Мда… «Ни сна, ни отдыха измученной душе».

Мысли… разные были. И разумные, и не очень. «Остроумие на лестнице» — изнурительное занятие. Как девушки парням головы морочат — известно. Неоднократно и на личном опыте. Моя благоверная приходила на свидания за четверть часа, пряталась и ещё полчаса наблюдала, как я кручусь на пятачке и её выглядываю. «Девушка должна являться на свидание с пристойным опозданием».

Сколько значит «пристойно опоздать» в стране, где часов вообще нет?! Суток несколько?!

«Если гора не идёт к Магомету, то…» — то «магомет» несёт «горе» подарок. Подобрал ножичек по-богаче. Как и думал: типа кайкена. Пыль стряхнул, масло снял. Точить не стал: ещё порежется, не дай бог. В тряпочку завернул и понёс. В терем меня не пустили — служанке отдал. Типа:

— Княжна третьего дня заходила, просила ножик подобрать. Не соблаговолит ли ихняя милость по ручке лилейной своей высококняжеской прикинуть? А то ежели неподходяще, так и ещё поглядеть можно.

Немолодая служанка поморщилась:

— Опять наша старшенькая дурью мается. Ну где ж это видано, чтобы княжны — ножиками игралися? Ладно, отдам.

И снова — тишина. Никто ничего… Весь день…

«Как ждёт любовник молодой Минуты верного свиданья…».

Пушкин! Факеншит! Я тебе расскажу «как»! — Нервно! Раздражённо, озлобленно. Переходя от мгновений ступора, с уставившимся в никуда взглядом и некрасиво полуоткрытым ртом, к вспышкам ярости, когда начищаемые железные пластины греческого

ламелляра спонтанно гнуться в руках и зашвыриваются в угол! А уж какие слова при этом произносит внутренний голос…! И в свой адрес… и про объект ожидания — тоже.

Э-эх… Тоска-а-а… Скучно-то как… Остаётся только песни петь. Штопаю «кабанский» ламелляр и соловьём заливаюсь:

«Ой, гуляет в поле диалектика — Сколько душ невинных погубила! Полюби, Марусенька, электрика, Пока его током не убило! Полюби ты, сизая голубиц'a, Полюби, сизая гол'yбица. У него такие плоскогубицы — Ими можно даже застрелиться. Полюби его, пока здоровый он, Полюби в беретике из фетра! У него отвертка полметровая И проводки десять тысяч метров. И в его объятьях эйфорических Он найдет такие положения — От его любови электрической Будешь ты трястись от напряжения Не большевика, не эпилептика, Не гермафродита, не дебила — Полюби, Марусенька, электрика, Ой, да пока его током не убило…».

Потом, естественно: «Поднимем бокалы и сдвинем их разом…» под наш старинный народно-электрический тост: «Чтобы наши дети — току не боялись»… Из-за этой суетни с «прыщеватостью» пропустил «День энергетика». Придётся догонять — нажрусь в одиночку…

Коллеги уже пошабашили: прибирали инструмент, гасили светильники, когда ко мне всунулся «хромой гонец»:

— Тама… Эта… Девка. Ну… Тебя спрашивает. Видать, из теремных — вежливая. Гы-гы-гы…

Понятно. Сама не снизошла — горничную прислала ножики вернуть. «Забирай свои игрушки — ты мне больше не дружок». У крылечка в темноте топталась какая-то служанка, замотанная по глаза, в длинной, крытой выцветшим сукном накладной телогрее.

Телогрея и телогрейка моей эпохи — две большие разницы, а «накладная» — через голову одевают.

— С чем пожаловала?

— Во как! Что-то ты, свет мой Ванечка, неласково встречаешь. Будто и не зазывал сам в гости.

Голос! А уж когда платок с носа чуть сдвинула… Пришла!

«Эх-ма, тру-ля-ля Моя милка-то пришла!»

Чуть на крылечке в пляс не пустился!

Я извинялся и рассыпался, теребил, тащил и поддерживал. Забрал у неё свёрток с ножиками. Она чуть слышно хихикала под платками. Но стоило нам миновать общую залу под вцепившимися в нас взглядами моих со-оружейников, захлопнуть за собой дверь… Она ещё попыталась что-то сказать, что-то вроде: «А поговорить?». Но… оторваться от её губ… а уж когда она и сама отвечает… и на кой чёрт она эту «накладную» нацепила? Её же только через голову… вместе со всем остальным…

В этот раз мы обошлись без масла… и без шнуров от греков… и без шумоподавляющих затычек… и безо всего… и… И — с удовольствием!

Потом мы лежали рядом, постепенно остывая, успокаивая дыхание. Она вдруг чуть слышно захихикала:

— Хорошо с тобой, Ванечка. А ты точно знаешь, что я от тебя… ну… что я не понесу?

— Точно.

— Ой, хорошо-то как! А… а давай я тебя к себе возьму? Сенным боярином. Каждый день видеться будем. Ты, Ваня, такой красивый…! Я тебя как давеча увидала, ну, когда ты дрова колол… Аж дух перехватило! Такой пригожий, такой весь… в коленках даже ослабела.