Прыщ
Шрифт:
С «зелёным» — мы дома сидим, в дороге — обычно «жёлтый», брони частью вздеты, оружие под рукой, но не на виду. А когда в руках — уже «красный».
— Эта… ну… а чегой-то? Чего красный-то? Нос, что ль?
Наш сопровождающий, местный конюх — проявляет любознательность. Мужик… как мужик. Невысокий, широкий, бородатый. Как слуга… не выучен. Ну да от конюха особо вежества — ждать не следует.
— Ну. У тебя. Чудн'o — теплеет же, а нос-то… Во, блин, отвалиться сейчас.
Я продолжал нести ахинею, старательно разглядывая нос конюха. Мужик
— Вроде ничего… Вроде не поморозил… Вроде… А ты это… чего это?
Под его междометия я подошёл ближе и, на очередном шаге, между делом приподняв колено, выдернул свой «нож засапожный». Не знаю, что у княжьих гридней в сапогах, а у меня финка — мне так привычнее.
Конюх встревожился, заволновался, не отпуская свою нос, начал пятиться к воротам. И резко прижался к стенке, когда мой «финяк» приподнял ему бороду и упёрся остриём в шею.
— Дядя, собаки где?
— Хто?! Какие?! А… Ну… Дык… Ой-ой! Да не дави ты! Посекли мы их. Как сюды пришли — так и посекли. Бросалися они, дурные вовсе. Признавать не хотели.
— Посекли? Вместе с хозяевами?
— Да. Не! Ой!
Дядя понял, что проболтался, двумя руками ухватил меня за рукав, пытаясь отвести нож от своей шеи. Мгновение борьбы. Пересиливания. Не надо со мной так, я не лох, что бы чисто буром переть. Армрестлинг — физкультура, бой — смерть. Конюх схлопотал с левой в ухо, рванул… клинок вошёл в горло по рукоять. Он ещё крепко держал меня за руку, чуть шевелил губами, дергались его расширившиеся зрачки. Я сделал шаг в сторону, в бок и выдернул нож, мужик ухватился за горло, зажал рану…
Когда-то давно, на людоловском хуторе на Черниговщине, очень похоже у стенки конюшни нашла свою смерть от моей косы маленькая девочка.
Тогда она пару секунд смотрела на меня, потом из под ее пальцев потекли струйки крови, она отняла ладони и стала их рассматривать, снова подняла на меня глаза, попыталась вздохнуть. Кровь хлынула маленьким фонтанчиком, её повело назад, и она осела вдоль стенки на землю. Секунд пять мы смотрели друг другу в глаза. Затем они у неё закрылись. Кровь полилась свободно, без ритмических выплесков.
Соломон прав: «нет ничего нового под луной». Особенно в человеческой смерти. Фонтанчик больше. Не «осел вдоль стенки», а «завалился…». А так-то… «что было, то и будет».
«Мы уйдем без следа — ни имен, ни примет. Этот мир простоит еще тысячи лет. Нас и раньше тут не было — после не будет. Ни ущерба, ни пользы от этого нет».Точно: «ни ущерба, ни пользы от этого нет». От «этого»… имитатора конюха.
— Сухан, баулы оружейные. Спокойно принеси.
Сани наши стоят во дворе, в десяти шагах от ворот конюшни. На дворе сумерки, начинается снегопад, но кто-то может присматривать со стороны. Резких движений — не
Не знаю, какая тут хрень твориться, но я уже достаточно «несвежий попандопуло». Не думаю, что для моих современников отсутствие собак в поселении — сигнал тревоги. Но мне — уже «глаз режет».
Вспоминая разные «костюмные» фильмы, понимаю их ложность в этой части. Киношникам тяжело работать с собаками — те денег не берут. Поэтому в кадрах исторических боевиков есть люди, бывают лошади. Но очень мало псов. А здесь — собаки постоянно в поле зрения. Любое человеческое событие под открытым небом постоянно сопровождается лаем, гавканьем, рычанием. Муж жене на дворе по уху дал — баба завыла, сучка залаяла. Всадник по улице проскакал, воз проехал — брёх на версту слыхать.
Здесь собака не «друг человека», а условие выживания. Вокруг — леса, что в нынешнюю ночь оттуда придёт — одному богу известно. Да ещё псу цепному, который видит, слышит, нюхает… мир воспринимает — иначе, чем человек.
«Кошка гуляет сама по себе», собака — с господином. «Все собаки привыкают к новым хозяевам, если в новом доме их любят, балуют и т. д.».
Если «хозяева» — «новые», то что делать собакам? Кто будет здесь их «любить, баловать», у кого хватит терпения и времени год-два заниматься этим? Приучать к себе не «домашнего любимца», а просто «дворовую скотинку»?
Часть псов убегает в лес, часть, поголодав, подлаживается под новых хозяев, но сторожевые, «цепные псы»… их просто рубят. Терпеть злобный, хрипящий, заходящийся лай… а зачем?
Если в селении нет собак — здесь «Малиновка»: власть переменилась. Пришли «новые хозяева». Которые «посекли» — вырезали прежних хозяев с их собаками. «Белые придут — грабят, красные придут — грабят… И куда бедному крестьянину податься?». Не знаю. Я не крестьянин, поэтому про себя понимаю чётко: «податься» — не «куда», а — «откуда». Отсюда. До «не видать вовсе». Особенно — имея уже один тёплый труп вдоль стенки конюшни.
Скинул тулупчик и шапку, вытащил из баула и накинул на себя безрукавку с ножиками и портупею с «огрызками». Шапочка моя железная где? А вот она. Мисюрка с бармицей под глаза. «Никаб бронированный». Конечно, немецкий «горшок» с забралом или наш «колокольчик» с личиной… более защищающие. Но я, знаете ли, привык головой крутить. Мне, почему-то, видеть хочется: в какое дерьмо я опять вляпываюсь.
Я попячивал коренника в оглобли, когда стоявший у ворот конюшни Сухан негромко произнёс:
— Бежит. Один.
Из снежной круговерти выскочил слуга — молодой парень в домашней одежде:
— Эй, гости заезжие, чего возитесь? Тама уж банька вытоплена, самый жар, ждёт — не дождётся, наши уже пошли… эта… ну… а чего ж…?
Тут он разглядел, что я не выпрягаю, а запрягаю. Удивился, заволновался, встревожился… но не сильно. Удар комлём рогатины в голову эффективно избавляет от переживаний. Быстренько повязали, в конюшню затащили, снежком личико утёрли.
— Живой? Сказывай. Чего тут у вас твориться.