Прыщ
Шрифт:
— Тогда — всё! Тогда — конец! Дружину не выставить, в поход не идти, шапки не бывать, вотчину отберут, позор, бесчестье, ни на что не годен, под окнами христа ради просить…
— Не ной. Просто запомни: не всякая забота через бабскую потаёнку решается. Иной раз и головой подумать не грех.
— Да?! Правда?! И чего?
— И того. Цена — вот. Её ты и заплатишь. Но не нынче, перед походом, а после. Когда с добычей вернёшься. Пока же сделаем долговую грамотку.
— Эта… А если… Ну, меня там…
— Тогда ты — на небесах, и тебе все эти… пофигу.
Составили долговую грамотку.
Через пару дней уйдут и рати Тверские. Волга так интересно устроена, что вскрывается под Тверью и у Камышина почти в один день. А вот средняя часть отстаёт недели на две. Под Ярославлем, говорят, ещё лёд стоит. В моё время пришлось как-то идти Рыбинским водохранилищем в первую декаду мая. Очень неприятно было слушать ночью поскрябывание льдин по корпусу парохода.
У Гвездоня были ещё кое-какие дела на торгу, сходил с ним, и тут, разглядывая чашки — не хохлома совсем, но тоже интересно украшена, услышал за спиной знакомое, до боли родное:
— тама… эта… ну тама!
И слова, и голос знакомы. У меня хватило ума не дёргаться. Чуть позже просто глянул. Точно: у соседних рядов стоит Красимил, чего-то разглядывает, торговцу указывает. А рядом с Красимилом ещё двое мужичков. Такие… крепенькие. Невзрачные, не видные… Но по ухваткам… — ухватистые.
Оба-на! Я-то уже про дела смоленские и думать забыл. А вот родина меня не забыла. И это — правильно. Чтобы опаску имел, чтобы чуйку не растерял. Если от своих сумел отбиться — от ворогов завсегда отобьёшься. А то я обленился, расслабился, головой крутить перестал, поглупел. Чуть не попался.
Красимил здесь — для опознания. Он меня в лицо знает. А вот остальные… команда «ликвидаторов»?
Либо их всех резать… Тю, дурость. В городе?! Профессиональную команду «княжьих потьмушников»?! Ещё и неизвестно — сколько их. Либо сваливать быстренько и по-тихому. А как? А куда? Я-то думал отправить Лазаря в поход, да и пожить здесь в своё удовольствие. Ну, места посмотреть, ремёслам поучиться, в местной жизни разобраться…
Валить! Валить быстренько!
В усадьбе шли спешные последние приготовления к походу. Рада лежала, Лазарь пытался разорваться: научить свою «дружину» держать оружие, скомплектовать припасы и доложиться князю. Пришлось принять участие. Лазаря — в княжий терем, Рязана — к новобранцам, сам — по кладовкам. И — не маячить. Как скоро здесь Красимил «с сопровождающими его лицами» появится? О-хо-хо…
К вечеру, уже третий раз за день, из княжьего терема прибежал взволнованный Лазарь:
— Всё! Завтра в поход. Ура! Конюший дружину принял. Ура! А боярин Недота оружных не выставил, его самого в поруб кинули. Ура! На войну, на Бряхимов идём. Ура!
— Ты как дитё малое. Это ж война, а не забава. Там и убить могут, и покалечить. Вот принесут тебя из похода без рук, без ног. Не дай бог, конечно. И куда ты? Шапку-то оставят, а вотчину-то заберут. И как вы все? Бедовать-голодовать?
Рот раскрыл и замер. «Детство
Молодые — смерти не боятся. Просто не представляют её, не примеряют на себя. До первого боя, до первой крови. Ни увечий… «на всю оставшуюся жизнь», ни тяжёлых ранений с долгими, непрерывными, изнуряющими душу и тело, болями. Максимум — легкая красивая героическая повязка на лбу.
— Вот что Лазарь. Делать мне тут нечего, пойду-ка я с тобой в поход. Возьмёшь ещё двух ратников в свою хоругвь?
Он аж захлебнулся:
— Да я…! Да тебя…! Старшим поставлю! Главным командиром!
— Э, нет. Старшим десятником у тебя Резан идёт. Он людей собирал, учил, оружие раздавал. Ему и командовать. А мы с Суханом так, рядовыми. Поглядеть, повоевать, рядом постоять…
Парень обрадовался, аж засветился весь. Побежал хвастать матери. А Резан молчки кругами ходит, поглядывает — как мы вещички собираем. Потом позвал показать наши умения. Я-то… так себе. С саблей у меня… средне. «Огрызки» и вовсе не показывал. Сухан — тот «да». И с копьём, и с топорами.
Выдал по щиту. Скородел. Миндалевидные, деревянные, смолёные. В смысле — чёрные. Умбоны есть, а оковок нет. Ну и ладно. Для меня ещё на копьё расщедрился.
Чисто на всякий случай, как-то оно обернётся, отдал Гвездоню долговую грамотку. Ежели что — Акиму польза будет. Дед, поди, волнуется, с ума от тревоги сходит, весточки ждёт. Письмецо ему подробное написал. Иду, де, к Бряхимову, что да как — не знаю. Как-то мои там…
«Нет дня, чтобы душа не ныла, Не изнывала б о былом, Искала слов, не находила, И сохла, сохла с каждым днём».К вечеру позвали к боярыне в опочивальню. Рада лежала на постели, долго меня молча разглядывала, потом начала неловко подниматься, негромко ругаясь под нос:
— Ты… Гад проклятый! Мучитель бессердечный. Напустил ирода своего, мертвяка ходячего. Измучил, истрепал всю. Зверь. Чисто зверь злобный, зверь лютый…
— Рада, кончай ныть. Что ты всё о себе? Давай о деле. А «Зверем Лютым» меня во многих местах зовут. Это не новость.
— Охти мне. Тяжко да страшно.
И вдруг стекла предо мной на колени.
— Всё прощу, молиться за тебя буду по гроб жизни. Одно сделай: сыночка сбереги. Сумно мне, боязно, страх берёт. Что хочешь отдам. Хоть бы и жизнь свою. Лазаря, кровиночку… чтоб хоть какой, чтоб только живой…
И плачет, сапоги мои слезами заливает. Встал сам перед ней на колени, лицо её поднял, слёзы вытер. Как она постарела. Не то — от моих экзерцисов, не то — сына на войну провожаючи.
— Успокойся боярыня Рада. На всё воля божья. И на жизнь, и на смерть. Чему быть — того не миновать. А я, сколь сил будет, сына твоего сберегу, чем смогу — помогу. Не печалься, вернётся он.