Псарня
Шрифт:
Мальчишка легко увернулся, от первой зуботычины, направленной в лицо, но удар коленом в грудь от одного из палицаев патруля вышиб из легких весь воздух. Вовка, задыхаясь, упал на землю.
— На тебе еще, чтоб знал! — озлобленный Рябченко пнул мальчишку ногой в голову.
Все вокруг померкло — Вовка потерял сознание.
— Тихо ты, Рябой, убьешь пацана! — остановил озверевшего Егора один из полицаев патруля.
— Да и хрен с ним! Меньше бегать будет, спортсмен хренов! — выругался Рябченко. — Два раза от меня свинчивал,
— Не буду, дяденька! — испуганно прошептал Вовка, а про себя подумал: — Держи карман шире! Не сейчас, так позже сбегу!
Он с трудом поднялся на ноги — раскалывалась голова, каждый вдох болезненным уколом отдавался в ушибленных ребрах.
— Топай впереди! — распорядился Жека. — И смотри, не балуй больше! — предупредил он Вовку, — а то Рябой тебя, в натуре, забьет! Он у нас контуженный на всю башку!
— Не буду, дяденьки, не буду! — плаксиво запричитал мальчишка. — Только не бейте больше!
— Не боись, — ухмыльнулся Жека, — че мы звери? Вот вздернуть на березе пару партизан — это да, это мы могем! А об такую соплю руки пачкать неохота. Рябой, ты куды его вел?
— В комендатуру к Георгичу. После в интернат определим…
— Ты бы, Рябой, щас к Георгичу бы не совался в таком виде, — посоветовал Рябченко Жека. — У тебя уже два выговора…
— Да вы и сами датые, — обиделся Рябченко.
— Мы-то чуть-чуть, греемся, — парировал патрульный, а вот ты в последнее время запостой на кочерге. Лучше нос в комендатуру не суй — себе дороже будет!
— Ладно, уговорил, — махнул рукой Рябченко. — Пацана только сдайте, нефиг ему по улицам бродить.
— Иди уж, сделаем! Давай, пацан, топай!
Комендатура — бывшее здание районного отдела милиции, находилось почти в самом центре поселка. Возле крыльца стоял, лениво потягивая цигарку, хмурый мужик в форме шума(Schutzmannschaft — охранная команда).
— О! Георгич, а мы до тебе! — обрадовано произнес Жека.
— А вы где сейчас быть должны! — накинулся на патрульных Георгич. — Я вам чё сёдни приказал?
— Георгич, мы по делу! — обиженно засопел Жека. — Рябой мальца поймал. Бродягу. Вот мы его и притараканили…
— Нахрена мне этот побродяга сдался? Тащите его сразу в интернат! Да, кстати, где сам Рябченко? Опять на кочерге?
— Да не… Вроде нормальный он… — промямлил Жека, глядя в сторону. — Обход у него…
— Чё ты мне горбатого лепишь? — Георгич бросил окурок на землю и с ненавистью раздавил его каблуком сапога. — Обход у него… Нажрался, небось, как свин… Ох и допрыгается он у меня. Да и вы тоже!
— А мы-то здесь причем? — уязвлено заявил Жека.
— Ты мне тут зубы не заговаривай! Чё я, не чую, что ль? Перегарищем от вас тоже за версту несет! Вы вот это читали? — Георгич ткнул пальцем в большой плакат, висевший над входом в участок.
Надпись
— Так греемся мы, Георгич! Холод собачий — даром, что апрель на дворе!
— Достали вы меня, во, как достали! — главный полицай чиркнул себя большим пальцем по горлу. — Мне уже господин комендант давно на вид поставил, всю плешь из-за вас проел, алкаши несчастные!
— Да герр гауптманн сам выпить не дурак! — возразил старшему Жека. — Вспомни, как он отметил очередную годовщину взятия Сталинграда? Мало никому не показалось! Весь поселок на уши поставил…
— Ты начальству-то в задницу не заглядывай! — поставил на место подчиненного Георгич. — Он пусть что хочет, то и творит — он ариец — высшая раса.
— Ага, что позволено Юпитеру…
— Поумничай еще у меня! Герр Янкель хоть и надирается безмерно, но лишь по большим праздникам, а вы — кажный божий день глушите!
— Так то он — ариец, а мы-то — недочеловеки, унтерменши паршивые, нам можно, — вновь парировал выпад Георгича Жека.
— Я не понимаю, чего вам, сволочам, не хватает? И живете как сыр в масле, по сравнению с остальными, доппаек, поблажек куча… Разгоню вас к чертям, и нормальных наберу — непьющих…
— Где же ты их возьмешь, Георгич? — усмехнулся Жека.
— Не твоя забота, — отмахнулся полицай. — Подам прошение, по лагерям поезжу. Сейчас многие готовы служить — чай не сороковые на дворе. Коммуняки хоть и огрызаются, но скоро их и из Сибири выдавят. Немцы — вояки знатные! Я знаю, как-никак в шутцманншафте восемь лет оттрубил под командованием герра Янкеля. — Георгич гордо ткнул пальцем в нарукавную нашивку «шума» — свастику, окруженную словами Treu, Tapfer, Gehorsam — Верный, Храбрый, Послушный.
— А то мы не воевали, Георгич, — обиженно засопел Жека, — правда по принуждению и на другой стороне…
— Тогда лучше меня понимать должны — возврата к прошлому нет. Немцы у нас надежно окопались. На века… Так что завязывайте бухать, пока я вас не разогнал! Такого тепленького местечка хрен, где больше найдете. Яволь?
— Яволь, герр Георгич!
— Тогда тащите этого сопляка в интернат и по местам!
— Пошли, пацан! — Жека бесцеремонно толкнул Вовку в спину. — И не дергайся, от нас не сбежишь!
— Я иду, дяденька, иду, — послушно произнес мальчишка.
Сбежать от патруля не было действительно никакой возможности. Жека внимательно следил за каждым движением мальчишки. Да и второй — молчаливый полицай не спускал с Вовки глаз. По дороге к интернату Жека от нечего делать принялся расспрашивать Вовку:
— Слышь, пацан, а ты откедова такой нарисовался? Наша-то мелюзга уже давно по интернатам.
— Из Козюкино я, дяденька, — вновь выдал свою легенду Вовка.
— Козюкино, Козюкино… — задумался полицай. — Далековато же ты забрался! Чего понесло-то к нам?