Псарня
Шрифт:
— Зиг Хайль! Зиг Хайль! Зиг Хайль! — троекратно прокричали ломающимися голосами подростки, выбросив вперед руку в едином заученном жесте.
— Но учеба наша еще не закончена! Каждый солдат Рейха должен быть готов в любой момент отдать свою жизнь… — Франц сделал театральную паузу, а затем продолжил свою речь с маниакальным блеском в глазах:
— Но самый лучший солдат вместо того, чтобы сдохнуть — отнимет жизнь у врага Рейха! Сегодня… Сегодня вас ждет первое боевое крещение, — огорошил кадетов старший мастер-наставник, — которое и покажет, имеете ли вы право называться «Псами»!
По его сигналу на плац перед строем
— Эти желтые обезьяны недостойны дышать с нами одним воздухом! — во всеуслышание заявил немец. — Они должны быть уничтожены! Кадет Путилофф!
— Я, герр старший мастер-наставник!
— Шаг вперед!
— Яволь! — Вовка, терзаясь смутными догадками, вышел из строя.
— Держи, кадет! — старший мастер-наставник расстегнул кобуру и протянул тяжелый табельный «Вальтер» мальчишке, предварительно сняв пистолет с предохранителя. — Убей эту макаку! — ощерившись, приказал он воспитаннику.
Вовка зажал рифленую рукоять пистолета во вспотевших ладонях так, что побелели костяшки пальцев. Над плацем повисла гнетущая тишина. Вовка поднял руку, прицелился, закрыв один глаз. Пистолет ходил ходуном в вытянутой руке паренька. Лоб покрылся испариной. Тяжелые капли пота сбегали по кончику носа и капали на серый пыльный асфальт. Охранники-немцы, прибывшие вместе с китайцами, с интересом ждали дальнейшего развития событий. Ждал Нойман, ждали учителя и наставники, затаив дыхание, ждали курсанты. Казалось, что замерло само время…
— Смелее, курсант! — негромко произнес Франц сквозь сжатые зубы. — Это же тупая скотина, умеющая только жрать и плодиться со скоростью саранчи! Стреляй!
— Не… могу… — выдохнул мальчишка, обессилено опуская пистолет.
— Вот, значит, как? — удивленно приподнял одну бровь старший мастер-наставник. — Дай сюда оружие! — жестко потребовал он. — Тебе надоело жить?
— Нет, — опустив голову, бормотал Вовка, изо всех сил стараясь не расплакаться.
— Тогда в чем дело?
— Я… не могу… человека…
— А ведь эта образина тебя не пожалеет! Слышь, ты, китаеза, — обратился Франц к военнопленному, — по-русски, или по-немецки понимаешь?
— По-русски мала понимаю, — затряс головой китаец.
— Жить хочешь?
— Оченя хочица? — раскосые глазки азиата злобно сверкнули.
— Если убьешь сопляка — будешь жить! — громко, чтобы его слышали все, объявил Франц. — Дайте ему оружие!
Один из охранников сунул в грязные руки китайца пистолет. Азиат нервно облизнул узкие губы и, быстро вскинув руку, выстрелил. Два выстрела слились в один — никто не заметил, когда успел нажать на курок Роберт Франц. Зато все хорошо заметили, когда во лбу китайца появилась аккуратное красное отверстие. Азиат мешком рухнул на землю. Подскочивший охранник выдернул из сведенных судорогой пальцев оружие. Но выстрел китайца так же достиг цели — Вовка, стоя на коленях, зажимал рукой окровавленный бок.
— Почему… вы… не сдержали слова? — шипя от боли, спросил Путилов.
— Давать слово обезьяне — людей смешить, — просто ответил старший мастер наставник. — Встать, Пес!
Вовка с трудом поднялся с колен. Старший мастер-наставник вновь протягивал ему рифленую рукоять пистолета. Место убитого китайца занял другой его соотечественник. Больше Вольф не раздумывал над тем, хорошо или плохо он поступает… Есть приказ — и он должен быть выполнен
— Курсант… Путилофф… задание… выполнил! — превозмогая боль, доложил пересохшими губами Вольф.
— Отлично, Пес! — похвалил воспитанника Франц. — Благодарю за службу!
— Служу Рейху! — отчеканил Вовка.
— Становись в строй!
— Яволь! — произнес мальчишка, разворачиваясь на каблуках.
Но на свое место в строю Путилов встать не успел: в глазах потемнело, а ноги отказались слушаться. Он свалился на сокурсников, потеряв сознание.
— Незнанский, Чернюк! Тащите своего обергефрайтора в лазарет! — распорядился Франц. — Да побыстрее, а то кровью истечет!
— Как Путилов? — осведомился у врача Сандлер, забежав в лазарет после кровавой «репетиции праздника».
— Почти в норме, герр Сандлер, — ответил Рагимов, встретивший мастера-наставника в приемном покое с никелированным ящиком хирургических инструментов в руках, — ничего серьезного не задето. Рану я уже заштопал — через пару недель вернется в строй.
— В себя пришел? — отрывисто спросил Михаэль.
— Что, простите? — не расслышал Сергей, громыхнувший в этот момент ящиком с инструментом.
— Вольф очнулся? Или до сих пор в отключке? — повторил вопрос мастер-наставник.
— Очнулся, — кивнул врач. — Только я ему снотворного дал… Спит сейчас.
— Ладно, пускай спит — ему сейчас отдых нужен…
— Герр Сандлер, может чаю, хотите? — предложил наставнику врач. — Я как раз собирался…
— Спирт есть? — неожиданно спросил врача немец.
— Конечно, — поспешно ответил Рагимов, стараясь услужить Сандлеру, которого искренне уважал. — И закуску какую-никакую найду… Я иногда не успеваю в столовую… На кухне с утра беру… хлебца там, яичек вареных… Фрау Херманн — милейшая женщина, не в пример, бывшему кантиненляйтеру Ланге… — вырвалось у врача. — Царство ему небесное! — Сергей размашисто перекрестился.
— Верующий? — поинтересовался Михаэль.
— Не то, чтобы очень… При Советах, сами помните, не поощрялось… — зная о юности, проведенной Сандлером в России, произнес Рагимов.
— Помню, все атеистами были, — согласился Михаэль, проходя следом за врачом в бывший кабинет доктора Буга. — Ну, кроме особо упертых… Молодежи-то такой немного было, в основном бабульки старой, еще дореволюционной закалки.
— Вот моя бабулька как раз из таких, упертых и была, царство ей небесное, — с легким налетом грусти произнес Сергей. — Я ведь с бабкой жил — родители у меня по стране мотались… А бабка… Бабка морду меня крестить заставляла регулярно, иначе жрать не давала. Но приучила-таки… Теперь вот помимо воли постоянно Господа всуе поминаю… Я ведь и на медицинский факультет только из-за бабки и пошел — все хотел ей доказать, что никакой души и в помине нет.