Птенцы Виндерхейма
Шрифт:
На Виндерхейме темнеет раньше, чем в Акульей бухте, а звезды низкие и крупные. Кажется, поднимись повыше и достанешь рукой. Вздыхает в темноте сонное море, перекрикиваются ночные птицы. Круглая лимонно-желтая луна заливает мир неверным скудным светом, остывший воздух пахнет солью и влагой.
Альдис в первый раз оказалась на улице после отбоя, но осмотреться ей не дали. Сержант Сигрид сразу взяла такой темп, что приходилось почти бежать, чтобы поспеть за ней.
По правде говоря, и не на что особо было здесь смотреть. С заходом солнца
Сигрид впечатывала подошвы ботинок в песок и яростно рубила воздух рукой. Она не обращала на курсантку никакого внимания, и Альдис была ей за это благодарна едва ли не больше, чем за избавление от Томико.
Только у коттеджа доктора сержант притормозила. Она поднялась на крыльцо, постучалась в дверь. Запыхавшаяся Альдис поднялась следом.
Из-за двери не доносилось ни звука. Сержант раздраженно постучала снова, потом повернулась к своей спутнице. Луна осветила шрамы на щеке ротной. Губы женщины были твердо сжаты, на лице закаменела маска скрытой ярости.
– Не путайте гордость и гордыню, курсант Суртсдоттир. Не стыдно просить помощи у товарищей. Ваше презрение к окружающим – ваш враг.
– Я не путаю, я… – Альдис запнулась, пытаясь объясниться. Ей было стыдно, и она очень боялась упасть в глазах ротной. Но дверь уже распахнулась, а слова так и не были сказаны.
– Здравствуй, Хальбера. Это курсант, о которой говорила Кейко.
– Значит, Кейко была права? – проговорила белокурая докторша, которая осматривала Альдис перед экзаменами.
Хальбера, значит? Тогда она так и не представилась.
– Кейко в таких делах не ошибается.
– Как же ты проглядела? – В голосе докторши за сочувствием скрывалась насмешка, но ротная предпочла ее не заметить.
– Я зайду завтра. Спокойной ночи.
Сержант развернулась, обрывая разговор. Даже спина ее выражала возмущение.
Хальбера только покачала головой.
– Спокойной ночи, Сигрид, – буркнула она себе под нос, но ротная вряд ли слышала это пожелание.
Теперь докторша наконец обратила внимание на Альдис.
– Здравствуй. Я – Хальбера Йандсдоттир – старший врач Виндерхейма. Можешь обращаться по имени. Напомни, как тебя зовут?
– Курсант Альдис Суртсдоттир.
Женщина усмехнулась:
– Ну, не надо так старательно вытягиваться, детка. Я не Сигрид.
Она посторонилась, пропуская Альдис внутрь домика. Пройдя крохотную прихожую, больше похожую на тесный чулан, девушка очутилась в небольшой, скудно обставленной комнате. Из мебели здесь был только большой круглый стол и деревянная скамья с резной спинкой.
– Лучше пойдем в приемный покой, – послышался голос из-за спины. – Подожди здесь.
Докторша скрылась за дверью в противоположной стене. До Альдис донесся неразборчивый мужской голос, показавшийся смутно знакомым. Женщина что-то быстро ответила. Прошло еще несколько минут, и докторша появилась уже в белом халате поверх домашнего платья.
– Пошли.
Альдис последовала за ней через узкий коридор с белеными стенами. По бокам то справа, то слева встречались
– Я живу при больнице, – пояснила докторша в ответ на невысказанный вопрос. – Так удобнее.
Девушка кивнула. В доброжелательности женщины сквозила какая-то нервозность, словно ей было что скрывать.
Наконец они дошли до врачебного кабинета, очень похожего на тот, в котором Хальбера осматривала ее в первый раз. Альдис вздохнула – сегодня вечером она выполнит свою норму по публичному обнажению на полгода вперед – и без лишних напоминаний разделась.
– Да, впечатляет. Я такого лет семь не видела. Неудивительно, что Сигрид в бешенстве.
Девушка поморщилась. Основная масса синяков украшала ее бедра и плечи – с подачи своего советника Томико аккуратно выбирала зону «воздействия» и старалась не наносить серьезных повреждений. Но на животе и груди тоже выделялось с пяток уже пожелтевших кровоподтеков. Ничего серьезного, однако смотреть на такое лишний раз не захочется.
В кабинете было холодно, и то ли от стылого воздуха, то ли от насмешливо-изучающего взгляда на коже выступили пупырышки.
– Кейко говорила о травме. Ложись на койку и показывай, где болит.
Сильные руки прошлись по коленке, сдавливая кожу, поднялись немного выше. Альдис выдохнула сквозь зубы.
– Ага, вижу. – Хальбера нахмурилась. – Вроде ничего серьезного, но пару дней я тебя в палате подержу. Массаж, компресс, и все будет в порядке.
– А как же занятия?
– Учеба никуда не денется. Погоди, – остановила она начавшую одеваться девушку. – Я дам больничную рубашку.
– Даже за вещами нельзя сходить?
– Попросишь друзей, они тебе все принесут. Держи. – Докторша порылась в стенном шкафу и вынула длинную тунику из некрашеного полотна. – Должна подойти по размеру.
Курсантка молча следила, как женщина упаковывает ее форму. Объяснять, что у нее нет друзей и некому принести учебники и домашние задания, было как-то неловко. Словно изоляция от других подростков делала ее человеком второго сорта.
Ей всегда нравилось быть самой по себе. Дружба основывается на подчинении, Альдис не хотела служить. И ей не нужна свита обожающих дурочек. Она – одиночка.
Но признаваться в этом Хальбере почему-то было стыдно.
В палате Альдис лежала в одиночестве. Да и во всем больничном корпусе кроме нее находилась только пятикурсница со сломанной рукой и двое мальчишек-ровесников. Мальчишки сожрали по пригоршне крупных ярко-красных ягод, росших на кустарнике в дальней роще. Ротные неоднократно предупреждали учеников, что ягоды ядовиты, но эти двое то ли не слышали предостережений, то ли решили убедиться на собственном опыте.
Делать здесь было решительно нечего. В палате не было даже книг, чтобы убить время. Альдис попыталась вспомнить, когда последний раз столько времени подряд предавалась безделью, и не смогла. В ее жизни не было места праздности, она всегда работала, выполняла задания или чему-то училась. Даже во время парусного путешествия она повторяла математику и историю, брала уроки вязания морских узлов у матросов, помогала по хозяйству.