Птица солнца
Шрифт:
Хай повернулся и посмотрел на север, где присел перед прыжком большой черный зверь. Мысли Ланнона шли в том же направлении.
– Да, Хай! – прошептал он. – Чернота! – Царь осушил свою чашу и бросил ее в сторожевой костер. К небу взвился столб искр.
– От руки друга, – сказал он, вспомнив последнее пророчество. – Посмотрим, – сказал он. – Посмотрим. – Потом повернулся к Хаю и увидел его лицо. – Прости меня, старый друг. Я не хотел подбрасывать дров в костер твоего горя. Не следовало напоминать тебе о девушке.
Хай допил вино и тоже бросил чашу в огонь. Ему не
– Давай отдыхать, – сказал Хай, но лицо его было печально.
Хая разбудили крики и звуки труб, и он сразу подумал, что ночью на лагерь напали. Путаясь в петлях нагрудника, он надел доспехи, схватил топор и выскочил из палатки.
Ночное небо было освещено словно зарей – но сияние шло не с востока, оно шло от озера, выхватывая из тьмы башни и стены Опета.
К жрецу, еще не вполне проснувшийся, бранясь при попытках надеть шлем и нагрудник, присоединился Ланнон.
– Что случилось? – спросил он.
– Не знаю, – ответил Хай.
Они стояли, а странный свет разгорался все ярче, и наконец они смогли ясно разглядеть лица друг друга.
– Гавань, – сказал Хай, наконец поняв. – Флот. Женщины.
– Милостивый Баал! – выдохнул Ланнон. – Пошли!
И они побежали.
Прежде чем сжечь, Манатасси забрал из лежавших на берегу галер трубы. Недолгие опыты показали ему, как они действуют. Процедура была простая и зависела в основном от течения и направления ветра. Он перенес трубы по суше и установил на носу захваченных рыбачьих лодок, чьи экипажи, состоявшие из опытных моряков-рабов, с радостью приняли его сторону.
Береговой ветер идеально подходил для его целей и неслышно привел лодки к входу в гавань Опета. Манатасси лично отплыл на одной из лодок и теперь, в мантии из леопардовых шкур, стоял на корме, глядя свирепыми голодными глазами, как трубы изрыгают на поверхность воды горючую жидкость и она тут же вспыхивает.
Подгоняемое ветром пламя пронеслось по гавани сплошной стеной, ревя, как водопад, и озаряя небо ложным рассветом.
Хай стоял рядом с Ланноном у верфи. Всю гавань поглотило с голодным ревем высокое желтое пламя, черный дым застилал звездное небо и катился по городу.
Галеры Хаббакука Лала стояли, как острова в море огня. На палубах толпились женщины и дети всех благородных семейств Опета, и сквозь рев пламени были слышны их крики.
Наблюдатели на берегу бессильны были спасти их и беспомощно смотрели, а те, кому не разрешили подняться на корабли, улюлюкали и давились от смеха.
Пламя охватило деревянные корпуса и причальные канаты, поднялось к заполненным палубам.
Люди бесцельно засуетились, как муравьи на куске прогнившего дерева, а пламя наступало – и наконец поглотило их.
Одну из галер понесло к берегу. Якорные канаты перегорели, ветер подгонял ее, и она мягко раскачивалась, горящая мачта и оснастка чертили в небе огненные линии. На высокой кормовой башне, прижимаясь друг к другу, стояли Хеланка и Имилце, близнецы, дочери Ланнона Хикануса.
Прежде чем галера коснулась камней причала, пламя охватило башню, и девушки исчезли.
Манатасси внимательно
«Подходящее настроение для последней битвы, эта смесь горя и гнева», – думал Хай, обходя вместе с Ланноном ряды.
Взошло солнце, и на бледно-коричневую траву равнины легли длинные тени. Слева расстилалась веселая лазурь озера в белых островках пены, взбитой утренним ветерком. Низко пролетел птичий клин, белый на голубизне безоблачного неба. Справа возвышались утесы, розовые и красные, в зеленых пятнах растительности.
Хай, глядя на озеро и утесы, видел в них только точки, где он укрепит свои фланги.
Впереди, за стенами, расстилалась открытая местность с низким кустарником и редкими большими сикаморами, она мягко нисходила от утесов к берегу озера примерно на ширину римской мили. Фронт был отчетливо виден – никакой засады не спрятать, хотя есть ряды небольших низких холмиков, похожие на волны спящего океана.
В тылу – улицы и строения нижнего города, лабиринт низких глиняных стен и плоских крыш, а еще дальше массивные каменные стены храма, и над ним вершины солнечных башен.
Хорошее место для последней битвы, с широким фронтом, крепкими флангами и открытой дорогой к отступлению.
Ланнон шел вдоль рядов. Его энергичная уверенная походка не вязалась с усталыми глазами и потрясенным, горестным лицом, лицом человека, видевшего, как его семья сгорает заживо. Хай шел в шаге за ним своей знакомой всем размашистой походкой. Топор он нес на плече, доспехи, сделанные по форме его горбатой спины, были начищены и сверкали на солнце. Дальше шел Бакмор с командирами.
Легионы стояли в боевом строю, и Хай не видел погрешностей в построении. Легкая пехота образовывала внешний заслон. Каждый пехотинец был вооружен связкой легких дротиков и ручным оружием. За ними – тяжелая пехота, рослые люди, вооруженные топорами и длинными копьями. У каждого – тяжелые защитные доспехи. Эти люди составляют костяк легионов. При сильном натиске врага легкая пехота отступит сквозь ряды тяжелой, и неприятель окажется перед сплошной стеной оружия.
В тылу размещаются лучники. Они стоят на прямоугольных возвышениях, откуда могут стрелять через головы пехотинцев.
Еще дальше – подносчики с грудами копий и стрел, мешками холодного мяса и лепешек, амфорами воды и вина, запасными шлемами, мечами и топорами и прочими предметами, которые могут быть уничтожены в ходе битвы.
Вначале Ланнон проходил мимо рядов в тишине. Солдаты стояли вольно, чистили оружие, многие без шлемов, некоторые дожевывали последние куски пищи, все – внешне спокойные ветераны, которые много раз ходили на свидания с госпожой Смертью, знают в лицо эту шлюху и смрад ее дыхания. На многих видны свежие следы ее когтей, но на лицах нет страха, в глазах – тени.