Птица солнца
Шрифт:
Допустим, половину из этих 400 тонн истратили на содержание армии, на строительство храмов и другие общественные работы, но остаток был огромен – где-то в городе могло быть спрятано 200 тонн золота, а это целое состояние, 80 миллионов фунтов.
В следующее появление Лорена на раскопках я показал ему свои прикидки и увидел в его голубых глазах алчный блеск. Он взял у меня листок с расчетами и, когда на следующее утро садился в «лир», чтобы лететь в Йоханнесбург, небрежно заметил:
– Знаешь, Бен, я бы хотел, чтобы вы с Ралом больше времени занимались раскопками у подножия холмов,
– А что нам искать, Ло? – как будто не понял я.
– Ну, эти парни в старину наловчились прятать свое добро. Это самый скрытный народ в истории, и мы до сих пор не нашли их кладбище.
– Значит, ты хочешь, чтобы мы стали грабителями могил, – улыбнулся я, и он рассмеялся.
– Конечно, Бен, если ты натолкнешься на сокровища, я не стану тебя за это ненавидеть. В конце концов, восемьдесят лимонов – неплохая добыча.
Мы уже переместили в хранилище 261 кувшин, обеспечив Элдриджа с Салли работой на несколько месяцев, поэтому я решил исполнить желание Лорена, прекратить работу в архиве и предпринять новые тщательные поиски на территории города. Мой расчет оказался безупречен. Рал трудился всего в пяти футах от того места, где в темном углу стояли небольшие кувшины, запечатанные изображением птицы солнца. Они были вдвое меньше остальных и потому полностью скрывались за ними. Мы не включили их в первоначальный подсчет. Рал постоянно продвигался в их сторону, еще три дня – и он их обнаружил бы, но я снял его с этой работы для поисков в холмах.
Стоял ноябрь, месяц, который мы в Африке называем «самоубийственным». Солнце било как молот, земля стала наковальней, но мы, несмотря на это, работали в холмах. Отдыхали всего два часа, в середине дня, в совсем уж убийственный зной, когда зеленые прохладные воды бассейна манили неудержимо.
Теперь мы представляли себе хитрости и уловки древних обитателей Опета. На собственном горьком опыте узнав, как они умеют замести следы и как искусно их каменщики прячут стыки плит, я вернулся к тем местам, которые мы уже обследовали, использовал собственные уловки, чтобы перехитрить древних. Мы с Ралом перефотографировали каждый дюйм пещеры, на этот раз на чувствительную к инфракрасному излучению пленку. Но больше не нашли скрытых проходов.
Оттуда мы перешли наружу. Каждый день я намечал трехсотфутовый участок, и мы тщательно прочесывали его. Не довольствуясь просмотром, мы все прощупывали. Отыскивали путь, как слепцы.
Каждый день сопровождался происшествиями; однажды за мной погналась черная гадюка – восемь футов раздражительности и внезапной смерти, с глазами, как стеклянные бусины, и мелькающим черным языком; ее возмутило то, что я обшариваю углубление, которое было ее домом и крепостью. Рал, изумленный тем, какую скорость я развил на пересеченной местности, предложил мне перейти в профессионалы.
Через неделю я сумел отплатить насмешнику той же монетой, заметив, что двадцать диких пчел значительно усовершенствовали его внешность. Лицо бедняги стало походить на волосатую тыкву, а глаза превратились в щелочки в воспаленной плоти. Пять дней Рал был для меня бесполезен.
Минул ноябрь, а в середине декабря прошел небольшой дождь, что для
Мы с Ралом работали как будто бы впустую, но это не уменьшало нашей решимости и энтузиазма. Несмотря на дневную утомительную работу под палящим солнцем, большую часть вечеров мы проводили над картой фундаментов города. Путем догадок, дедукции и исключений мы пытались определить, где древние разместили свое кладбище. К этому времени я очень привязался к Ралу Дэвидсону и видел в этом рослом, нескладном, неутомимом юноше одного из будущих корифеев в нашей области. Как только раскопки закончатся, его ждет постоянная должность в нашем Институте, я позабочусь об этом.
В противоположность нашему бесплодному труду Элдридж Гамильтон с помощью Салли и Лесли пожинал богатый урожай свитков. Каждый вечер я около часа проводил вместе с ними в прохладном хранилище, изучая итоги дня. Стопка отпечатанных листов неуклонно росла, их поля густо покрывали примечания и записи, сделанные неряшливым мелким почерком Элдриджа.
Пришло Рождество; мы сидели под луной, большой, как серебряный гонг, и обменивались подарками и поздравлениями. Я спел им «Белое Рождество» в стиле Бинга Кросби, хотя даже ночью температура достигала двадцати пяти градусов. Потом мы с Элдриджем дуэтом исполнили «Звон колоколов». Элдридж позабыл слова – все, кроме звона. Великий звонарь он был, наш Элдридж, особенно после десяти больших порций джина. Он все еще весело звонил, когда мы с Ралом оттащили его в постель.
В начале нового года у нас состоялось нечто вроде визита августейшей особы. Хилари Стервесант наконец убедила Лорена показать ей раскопки. Нам пришлось неделю готовиться к приему: Хилари собиралась привезти с собой старших детей, и я несказанно радовался перспективе принять в Лунном городе всех своих любимых женщин. Оставив Рала прочесывать холмы, я занялся организацией, подготовкой, проверкой и, конечно, поисками в наших закромах кока-колы и шоколада – необходимых условий того, чтобы Бобби Стервесант могла примириться с жизнью.
Гости прибыли к самому ленчу (холодное мясо и салат), который я готовил лично, и сразу началось черт знает что. Салли Бенейтор к ленчу не явилась; она прислала записку, что у нее болит голова и она будет лежать дома. Однако я заметил, как она с полотенцем и купальным костюмом направилась к изумрудному бассейну.
Элдридж Гамильтон и Лорен Стервесант узнали друг друга с первого взгляда и мигом вспомнили свою последнюю встречу. Они вели себя враждебно, как пара оленей-самцов в период гона. Я вспомнил, как Элдридж хвастался, что отшил Лорена. Эти двое немедленно начали обмениваться оскорбительными замечаниями, я изо всех сил старался предотвратить скандал и, когда Элдридж заговорил о людях, у которых «больше денег, чем достоинства и здравого смысла», подумал, что лишусь своего специалиста по древним рукописям.