Птица войны
Шрифт:
Костлявый обрадованно тряхнул головой и, обернувшись к своему отряду, жестом приказал вести пленных в деревню.
Ворота закрылись. Отблески боевых костров заплясали на понурых лицах Тауранги и Гривса.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
в которой Тауранги избегает участи раба
«Когда они, наконец, умолкнут?» — с раздражением подумал Генри, услышав, что у него под ухом опять возобновляется монотонный диалог.
С полчаса, а может, и больше охраняющие амбар ваикато ведут за стеной
Но паузы недолги. И вот уже в четвертый раз за дощатой стеной раздалось протяжное:
— Когда лодку «Таинуи» тащили через песок от залива Манукау, великий вождь Хаовенуа не мог нахвалиться усердием предка моего Те Каипара…
— Он и мой предок, славный Каипара, — отозвался второй голос.
— Оставим младшего… Его старший сын, — уныло продолжал первый воин, — звался Купаруати…
— Это и мой второй предок Купаруати, -словно эхо, повторил его собеседник.
— У Купаруати было два сына. Итак, младшего пошлем прочь, а старшего из них звали…
Генри стиснул зубы и, стараясь не вслушиваться в бормотание стражников, стал энергично сжимать и разжимать одеревеневшие пальцы. Тауранги лежал неподвижно, не делая попыток сбросить с себя путы. Генри все время казалось, что вот-вот узел развяжется сам собой. Силясь освободить руки, стянутые за спиной, он почти до крови растер кожу у кистей.
А что толку, если бы и удалось распустить узел? Все равно отсюда не вырваться. Когда их вели мимо костров, один из воинов опознал в Тауранги сына ненавистного Те Нгаро, заклятого врага ваикато. Юношу тут же не растерзали лишь потому, что Те Реви Акиту, потрясая ружьем, заявил во всеуслышание, что пленного сына арики он предназначает в дар самому Хеухеу-о-Мати, великому вождю.
Разъяренные воины еще долго горланили возле амбара, осыпая угрозами и проклятиями Тауранги и его племя.
Сейчас через щели в досках можно было видеть, как в деревне догорали последние костры. Почти все ваикато уже разбрелись по хижинам, и только изредка тишину нарушал гортанный клич то ли дозорного, то ли просто неугомонного вояки, чей пыл не умерила ночная прохлада.
Из разговоров стражи Генри понял, что Хеухеу-о-Мати уже сообщено о пленных и что, едва кончится военный совет, он пожалует сюда, чтобы взглянуть на них. Но вождь все не шел. Злые спазмы в желудке напоминали Генри, что он ничего не ел с самого утра. Но он знал наверняка, что в присутствии Тауранги, даже умирая от голода, не попросит еды у его врагов.
За время заточения в амбаре Генри даже не пытался заговорить с сыном Те Нгаро, который неподвижно лежал с ним голова к голове на кисло пахнущей соломе. До прихода вождя Генри не хотел посвящать его в свой план, ибо нет ничего хуже несбывшейся надежды. Решение вождя определит их судьбу, и тогда станет ясно, оправдан ли риск, связанный с замыслом, который
Молча слушая однообразные пререкания глупых стражников, пересчитывающих своих дедов и прапрадедов, они лежали на прелой соломе еще очень долго, пока не услышали, наконец, звуки шагов.
— Что вы можете сказать о двух пленных крысах? — раздался за стеной звучный голос. — Плачут ли они? Просят ли воды и пищи?
Слышно было, как человек, произнесший эти слова, усаживается на землю.
— Нет, Тириапуре, совсем нет, — торопливо отозвался голос одного из стражников. — Трусливые собаки от злости откусили себе языки.
— Хи-хи! — льстиво засмеялся второй. — Я уже начал думать, что они подохли от страха.
— Они непременно подохнут, — с готовностью подхватил первый стражник, — когда увидят сегодня великого Хеухеу-о-Мати.
— Сегодня уже не увидят, — грубо оборвал подошедший. — Вождь не желает отвлекать свой ум от высоких дум. До восхода солнца он не придет сюда.
Некоторое время они значительно молчали. Затем прозвучал властный голос Тириапуре:
— Пеурати, сбегай за огнем. Я хочу взглянуть на пленных псов.
— Хорошо, Тириапуре, хорошо!..
Через полминуты щели в стене осветились: видно, услужливый Пеурати вернулся от костра с головней или горящей веткой. Сильный толчок отворил низенькую дверцу амбара. Сначала просунулась рука с чадящим факелом, вслед за ней показалась голова.
Должно быть, Тириапуре был знатным ваикато: такой замысловатой татуировки Генри еще не видел.
Три крутые спирали, уходящие от каждой глазницы к губам, к вискам и, через щеки, к подбородку, придавали его молодому, чуть скуластому лицу выражение свирепости. Впрочем, глаза воина производили еще большее впечатление: в них светилась воля, жестокость и ум.
Подсвечивая факелом, воин внимательно осмотрел узлы на руках и ногах пленных, погасил несколько упавших на них искр и, презрительно усмехаясь, выбрался наружу.
— Вы будете охранять их всю ночь, — прозвучал его начальственный голос. — Они крепко связаны, это хорошо.
— О, Тириапуре, мы так сильно, сильно устали, — в унынии простонал один из стражников, но знатный маори, видимо, не привык повторять приказания.
Зашуршали шаги: Тириапуре удалился.
Ждать пришлось еще долго: оба охранника никак не могли уснуть, ворочались и недовольно бурчали. И лишь когда к свистящему посапыванию одного стражника присоединился храп другого, Генри осторожно повернулся с живота на бок, вытянул шею и, почти касаясь губами уха Тауранги, прошептал:
— Нож! У меня в башмаке нож…
«Башмак» он произнес по-английски: в языке маори этого слова нет.
Не слишком уверенный, понял ли его Тауранги, Генри торопливо зашептал:
— Лежи спокойно. Я достану нож и освобожу твои руки. Ты сможешь убежать. Я останусь здесь. Моя нога болит. Я не смогу.
Тауранги слушал затаив дыхание. Несколько минут он молчал, думая.
— Нет, Хенаре, нет, нет, нет… — послышался, наконец, его горячий шепот. — Я не брошу тебя, нет. Я унесу тебя на плечах, но не оставлю у этих голодных собак…