Пуанта

Тес Ария

До последнего я надеялась, что все это шутка, но нет — машина плавно тормозит у трапа частного самолета, и Август пулей вылетает на улицу. Я даже не успеваю отреагировать, как слышу бешенный рев:

— ПАПУЛЯ!

И в сердце что-то умирает. Через тонированное стекло смотрю, как он врезается в раскрытые объятия, а Макс тут же подхватывает его и начинает кружить. Застываю. Я миллион раз представляла себе эту сцену, а сейчас, когда вижу ее не во снах или мечтах, мое сердце разбивается дважды: от ревности и от осознания, как крупно я влипла. Сильнее, чем тогда, глубже, чем когда-либо вообще. Выдыхаю и беру себя в руки. Что мне остается? Август

пусть и не замечает, что меня пока нет, но он заметит. Я по крайней мере на это рассчитываю и вылезаю на улицу. День уже близится к вечеру, солнце мягко касается крыла самолета, ласково его гладит, а меня только слепит. Жмурюсь, потом напяливаю очки и иду к багажнику, из которого наш водитель уже достает наши чемоданы.

— У тебя больше нет нужды таскать сумки, Амелия, — звучит этот сранный голос за спиной, а потом и вовсе наглость!

Макс слегка обнимает меня и оставляет поцелуй на макушке, вполне зарабатывая мой недовольный и непонимающий взгляд.

— Ты…

Хочу наговорить кучу всего, но у него на руках Август, он улыбается во весь свой пока небогатый набор зубов, смущается. Так мило вдруг прячется ему за шею, что и я невольно улыбаюсь и поправляю съехавший носок. Макс же просто в восторге! Нет, серьезно! Он светится, веселится и смакует момент — нашел еще один способ меня а) доставать; б) воздействовать; и в) не получать за это ровным счетом ничего.

— Пойдем скорее внутрь, м? — говорит сыну, слегка его подкидывая, — Там много интересного.

Естественно, что мальчику нужно для счастья, как не личный самолет?! Киплю, глядя им в след, потому что я не воспитываю сына так. Мы тоже можем позволить себе всю ту роскошь, что есть здесь в Москве, но я не хочу, чтобы мой сын стал кем-то типа Адель. Та же в жизни не ездила дальше Рублевского шоссе, и не дай Бог заикнуться при ней о Макдональдсе — будет смотреть на тебя так, будто ты, как максимум чернь, а про минимум вообще молчу.

«Надо будет об этом поговорить…» — думаю, забирая свою сумку и сумку Августа, куда он бережно наскладировал уже любимые игрушки, подаренные еще более любимым «папочкой».

— Госпожа Александровская, — вдруг слышу рядом голос и хмурюсь, оборачиваясь.

«Господи, неужели он потащит еще кого-то из своих родственников?! ТОЛЬКО НЕ МАРИНУ, УМОЛЯЮ!»

Но Марины нет на горизонте. Никого нет. Водитель так ко мне обращается…

— Что вы сказали?

— Я хотел забрать ваши сумки и…

— Нет, как вы меня назвали?

— О. Госпожа Александровская? Максимилиан Петрович сказал, что вы — его невеста. Не волнуйтесь, я осведомлен о приватности этой информации. Мы все подписали контракт и…

Он говорит что-то дальше, но я уже не слышу. Меня, как обухом по голове стукнуло, и это вдруг так внезапно. За неделю я смирилась с тем, что мне предстоит, но слышать…

— Я сказал что-то не так?

— Нет, — тихо отвечаю, поникнув разом, — Все так. Эти две сумки нужны мне с собой.

— Как скажите, госпожа…

Ускоряюсь, чтобы снова этого не слышать. Будто и не мое имя — все не мое.

А самолет шикарен. Я переключаю внимание на него, это лучше, чем копаться внутри своей души, уж точно. Огромные, кожаные кресла, в добавок ко всему диван, да даже не так! Это целая гостиная, будь она неладна. Светлая, красивая, шикарная. Август уже во всю увлечен своим окружением, нажимает на все кнопки подряд, а Макс ему о них рассказывает. Они меня и не видят, когда я опускаюсь на сидение, не видят, когда неловко мну руки и еще раз оглядываюсь.

Вдруг думаю, что если бы меня вовсе не было — они бы не заметили, и снова обидно. Аж до слез. Отворачиваюсь к окну, подпирая голову рукой, не реагирую даже когда стюардесса заходит и говорит, что мы взлетаем через пять минут. Лишь когда Август подходит ко мне, я улыбаюсь и раскрываю руки: сын боится летать, и, видимо, постеснялся в этом признаться, потому что забирается мне на колени молча и утыкается в шею. Я глажу его по спине и слегка улыбаюсь, прижимая теснее, потом смотрю на Макса. Он хмурится, не понимает, что произошло, что он сделал не так, но я веду себя, как ребенок, и это признаю. Наверно, когда ты что-то признаешь, то уже на полпути к решению проблемы? По крайней мере мне есть чем оправдать свою дурость — показанный средний палец. Его это, однако, не впечатляет. Он щурится, потом закатывает глаза и сам отворачивается, как надутый пельмень — я улыбаюсь шире. Пусть и маленькая зацепка, но мне она удалась, и будет что вспомнить, когда станет совсем грустно.

Так проходит примерно полчаса, пока Август не привыкает.

— Малыш, надо покушать.

— Не хочу, — бурчит, хмуря бровки, я же слегка его потряхиваю, чтобы вызвать улыбку, и когда получается тихо цыкаю, — Не переживай, хорошо?

Сын мне не отвечает. Вместо того он врезается в меня снова, потом шепчет на ухо горячо-горячо:

— Не говори ему.

И я киваю. Это одновременно мило и забавно, но вместе с тем немного колет: он не хочет его разочаровать, а я, как дура, продолжаю ревновать.

— Макс, ему надо поесть, — говорю, бросая на него взгляд, — Через сорок минут он уже должен будет спать.

Макс слегка кивает и встает, уходит ближе к кабине пилота, где, видимо, находятся стюардессы, и я пользуюсь моментом. Смотрю на Августа и шепчу ему.

— Малыш, поверь, если ты признаешься, он не станет любить тебя меньше. Все чего-то бояться, даже деда боится лошадей, ты же помнишь?

— Папа ничего не боится.

— Это неправда.

— А чего он боится?

В этот момент Макс заходит обратно вместе с небольшой тарелкой, которую я принимаю, вдруг улыбаюсь и переспрашиваю уже первоисточник.

— Макс, чего ты боишься больше всего?

— Потерять свою семью, — сразу же отвечает, и явно хочет прибавить что-то еще, но оценивает быстро — зацепить удалось, поэтому слегка улыбается и добавляет, — И змей. А еще раньше я очень боялся летать.

Август сразу отстраняется от меня и палится. Сейчас я наконец понимаю, о чем все вокруг говорили про меня когда-то — и у него все на лице написано, как и в его вопросах.

— Правда?

Надежда, с которой он смотрит на Макса, умиляет. Я слегка смеюсь, за что сразу получаю суровый взгляд сына, но он быстро отвлекается — «папочка» кивает, присаживаясь на сидение напротив.

— Правда.

— Как тебе теперь не страшно?

— По работе много летаю — пришлось бороться, пока не привык.

— То есть мне тоже надо? Работать, где много летают?

— Тебе надо поесть, а остальное ты перерастешь сам. Ты намного смелее меня.

Краснеет в секунду, глупо улыбается, но сразу тянет вилку на себя, а я снова завидую. Мне бы пришлось уговаривать его поесть еще минут двадцать, а у Макса он фактически с рук готов.

«Боже, да прекрати ты!»

***

Уложив Августа спать, я еще немного стою в тихой комнате с огромной кроватью. Конечно, куда же без этого?! Частный самолет не частный самолет, если он еще и не гостиница.