Пуанта

Тес Ария

Малиновский сидит за столом и что-то пишет. Этот человек всегда вызывал во мне какое-то странное чувство, будто ты и не с человеком вовсе разговариваешь, а с роботом. Говорит словно "сквозь тебя", и, не смотря на внушительный возраст и казалось бы немощность, он — воплощение силы и твердости характера. Стальной такой, от которого несет могильным холодом.

— Добрый вечер, Максимилиан, — говорит тихо, я слегка щурюсь.

Я сразу понял, кто это был на самом деле. Стоило услышать про желтые тюльпаны — уже знаю: это Ксения. Марина бы не стала, она во-первых, в действительности

не способна на такое, во-вторых, слишком сильно меня любит, и в-третьих, не может иметь детей. Для нее это больная тема, поэтому мы никогда об этом не говорим, и именно поэтому в свое время отец окончательно отступил от идеи выдать ее за какого-нибудь политика.

— Даже не знаю добрый ли он.

— Что так?

Усмехается. Я вижу эту мерзкую усмешку на его роже, и аж дергает, но я держу себя в руках, прохожу к креслу и сажусь.

— На мою жену напали.

— У тебя уже есть жена? Не знал.

— Давайте больше не будем притворяться. Это были вы.

Малиновский кладет ручку на стол, отклоняется и складывает руки, медлит, словно наслаждается, а потом кивает.

— Да.

— Зачем?

— Зачем?! Ты серьезно?!

— А похоже, что я шучу?!

— Ты опозорил меня.

— Мы с Ксенией расстались добровольно.

— Да ну? Чья это была инициатива?

— Она знала, как обстоят дела. Я ей не врал.

— И?

— И?! Если ее что-то не устраивало, она могла отметить свадьбу, а не выходить за меня. У нее был выбор, а ты пытался убить моего ребенка, ублюдок.

— И убью, — рычит, подаваясь вперед, — Что?! Думаешь, что это конец?! Я убью твоего выродка, чего бы мне это не стоило…

Бьет красным в глаза. Я вскакиваю и наставляю на него пистолет, но в ответ получаю лишь очередную усмешку.

— Мальчик, спрячь эту пукалку, подожми хвост и вали к себе. Завтра мы начнем войну, на которую ты хотя бы в теории способен. Выстрелить ты не способен в принципе и…

Отжимаю предохранитель. Малиновский на миг замирает, словно оценивает, словно наконец прозрел, молчит еще пару долгих секунд и наконец шепчет.

— Если ты выстрелишь, моя охрана тебя отсюда живым не выпустит.

— Зато моя семья будет в безопасности.

Нажимаю на курок. Мне не жаль, когда я делаю это, когда повторяю, снова и снова. В ушах и перед глазами стоит его рожа: холодный, решительный взгляд, ядовитый тон, опасность. Я словно чувствую ее, как облепляет со всех сторон и толкает вперед: я должен защитить свою семью, чего бы мне это не стоило.

Он испускает свой последний вдох. Царственный, сильный, а все мы в конечном счете перед лицом смерти одинаково жалкие. Я на эту мысль усмехаюсь, а потом вдруг пошатываюсь — что-то мне не хорошо, но это не тошнота. Опускаю глаза и понимаю: точно…перед смертью все мы одинаково жалкие — на моей белой рубашке расползается огромное красное пятно.

«Я и не заметил…» — думаю со смешком, а потом падаю на пол.

Где-то вдалеке раздаются выстрелы, слышу топот, но это уже как будто и не со мной вовсе — я медленно теряюсь, словно уплываю. Вдруг жесткие пальцы встряхивают, и я когда я медленно открываю глаза, то сталкиваюсь с ней.

— Макс, не смей вырубаться!

Голос

не ее — слишком грубый, мужской, и тащить меня на себе Амелия вряд ли сможет.

— Артур…

— Да, твою мать, — он тянет меня куда-то, а я еле языком шевелю.

Ноги сейчас, точно два бесполезных отростка — волочатся и мешают.

— Макс, очнись!

Снова встряхивает, и я силюсь открыть глаза, как раз когда он опускает меня куда-то в угол.

— Я сейчас отойду, — присаживается напротив и горячо шепчет, — Там еще остались его люди. Ты должен пообещать, что не потеряешь сознание.

— Я…не могу…

— Знаю, сынок, ты должен. Тебе сильно досталось, но ты сын своего отца, а значит выдержишь.

— Я…дышать сложно…

— Возможно у тебя пробито легкое.

Хриплю в подтверждение, а глаза, как будто свинцом налиты — закрываются.

— Макс! — сильная оплеуха, — Держись!

— Глаза…они сами…

— Ты любишь ее?

— Что?

— Мою дочь. Амалию. Ты ее любишь?

— Амелия… — откашливаюсь, — Я никогда не перестану…

— Ты этого для нее хочешь?! Чтобы она хоронила тебя?! Она этого не переживет!

Открываю глаза и вижу на его лице тревогу, а сам шепчу еле слышно.

— Простите меня. За все. Я…я не хотел.

— Если ты действительно хочешь, чтобы я поверил — держись за нее и не смей закрывать глаза, твою мать.

— Она — любовь всей моей жизни…

— Тогда докажи это делом, а не трепом! Не. Закрывай. Глаза.

Он уходит быстро. Я не понимаю, что происходит, такое странное состояние, будто я пробыл на аттракционе трое суток подряд, если не больше, не слезая. Все крутился, крутился и крутился…Вроде слышу звуки ударов, выстрелы, ор — а все растворяется. Но я не закрываю глаза. Приложив максимум усилий, я концентрируюсь, считаю, а на три каждый раз моргаю — так я хотя бы все еще в реальности, а не в плотном, густом кошмаре.

— Молодец! — Артур возникает из ниоткуда, подхватывает меня и поднимает, — А теперь на выход.

— Подожди… стой…

— Нельзя. Я вызвал вертолет, он скоро будет тут.

— Передай ей…передай, что я люблю ее. Правда. Не врал. Я никогда не врал ей о чувствах — я ее только любил всегда.

— Ты сам ей скажешь.

— Я могу не успеть. Просто…передай. Передай, что я благодарен за наш август и нашего Августа. Она поймет.

Мы выходим на улицу. Холодный, вечерний ветер бьет прямо в лицо, и я вдруг понимаю, что меня трясет. Артур смачно матерится, кажется, а потом снова сажает меня, прислонив к чему-то твердому.

— Посиди. Снова не закрывай глаза, помнишь же? У меня должен быть адреналин в машине и…

Слышу визг тормозов. Силюсь, чтобы сконцентрировать внимание, но меня слепит яркий свет. На секунду мне становится страшно, что из-за меня она лишится отца — я почему-то думаю, что это какая-то поддержка или типа того, но потом слышу Артура.

— Амелия?! Что ты здесь делаешь?!

Она ему не отвечает. Черт, а я так хочу услышать ее голос, и буквально заставляю себя открыть глаза, как раз в тот момент, когда она падает рядом со мной на колени. Плачет. Снова плачет. У нее трясутся руки, глаза полные страха…