Пулеметчик

Соболев Николай

После моего выступления, где я показал ряд элементов, пару прыжков и завершил все эффектным волчком (и чуть не грохнулся после него, вестибулярка-то уже не та), публика устроила овацию, а Ульрих — скандал. Он орал, что каток никуда не годится, что на льду мусор, что здесь кататься нельзя, что в России не умеют сделать хороший лед — это после того, что лед буквально сантиметр за сантиметром привела в порядок артель рабочих. Так сказать, “Мне не нравится эта экспедиция! Мне не нравятся эти матросы! И вообще мне ничего не нравится, сэр!”

Лебедев не выдержал и попросил

шведа показать, где он увидел на льду мусор. Минут пять под общие смешки они объезжали весь каток в поисках хоть какой-нибудь бумажки и, наконец, нашли — маленький комочек снега, выбитый коньками изо льда.

Итог получился ничейный — по очкам вровень, у Сальхова первое место в обязательной, у меня — в произвольной, но судьи склонялись к тому, чтобы дать общее первое место мне за сложность.

— Господа, я полагаю, это будет негостеприимно, мне вполне достаточно второго места, а первое нужно присудить господину Сальхову, а то его хватит кондратий.

Все замерли, но после некоторой паузы, потребовавшейся для перевода, заржали немцы и австриец, а за ними, уже не сдерживаясь, захохотала публика и следом судьи.

Вот так вот я получил неофициальный приз чемпионата мира “За сложность”, серебряную медаль и поехал восвояси.

Глава 11

Весна-лето 1903

Дождь моросил уже неделю, пропитав все вокруг водой. Казалось, даже камни парижской мостовой и стены домов дышат влагой и туманом, заглушая звуки шагов…

Нет, показалось.

Зачем, зачем он поперся через Монмартр, через это нагромождение домиков на крутых улочках, населенных черт знает кем — художниками с их безумной мазней, ремесленниками и рабочими в синих блузах, дешевыми проститутками… Вот, снова — кто мелькнул там, за углом, когда он обернулся? Вперед, не останавливаться, быстрее проскочить несколько кварталов и выйти на бульвары, там полиция, там спокойно…

Ну вот опять — работяга с плотницким ящиком задел его на узком тротуаре, пробормотал извинения, но взгляд, взгляд… нет, это случайность, обычный прохожий, здесь таких много… Там, в пригороде Сен-Дени было еще страшнее — эсеры охраняли свой съезд и кто знает, сколько среди неприметных ребят в тех же блузах и беретах было боевиков, готовых без раздумий пустить в ход оружие? Спокойно, спокойно, они не пойдут так далеко, даже если человек вызвал подозрения, они охраняют съезд.

Впереди в дождевом мареве проступило пятно освещенной вывески кабачка — да, надо зайти, выпить коньяку для успокоения нервов.

Две компании, три парочки — ничего особенного, обычные посетители, стойка бара, галерея бутылок, запах пролитого вина, все хорошо. Гарсон принес рюмку, коньяк горячей струей провалился в желудок. Кофе? Да, и еще коньяк, деньги есть — вчера выдали содержание. Мокрая шляпа лежала на столе и с нее капало на пол, когда к нему подсел вошедший.

Бежать, кинуть франк, вскочить и бежать…

Но тут же в кабачок зашли еще двое и устроились по бокам, бежать стало некуда.

Он хотел было позвать гарсона,

раскрыл рот, но даже не смог пискнуть и так же беззвучно закрыл его, покрывшись противным липким потом.

— Ваши документы, — обратился вошедший на французском.

Французы! Французы, слава богу! Или… или они изображают французов???

Непослушные руки вытащили из внутреннего кармана паспорт и он еще заметил, как напряглись при этом сидящие по сторонам и как сдвинулись их руки, держащие что-то в карманах.

— Что вы! что вы! не надо! я тут не при чем… мы люди подневольные…

— Спокойно. Так, российский подданный… Письмо с просьбой оказывать содействие…

— Mouchard? — спросил один из соседей.

— Mouchard, — ответил первый и, повернувшись к зажатому между ними филеру, спросил, — Тебя как, сразу прикончить или желаешь помучиться?

— Нет, нет, не надо! — испуганно зачастил филер. — У меня ведь одна голова на плечах. На моих руках семья, дети… пить, есть хотят. Мы тут не при чем — исполняем, что прикажут… — он был уже близок к истерике и только французский язык вопрошавших, настоящий, без малейшего акцента, давал малую надежду..

— Довольно, — оборвал его первый. — Отвечай на вопросы. Где служишь?

— Заграничная агентура департамента полиции, — всхлипнув, ответил пойманный.

— Кто начальник?

— Статский советник Рачковский.

— Сколько вас в Париже?

— Трое.

— Врешь!

— Трое, не извольте сомневаться! — человечек выставил вперед ладони. — Еще бывшие ажаны, семь или восемь… нанимают время от времени для наблюдения.

— Какое было задание сегодня?

Маленькая, совсем маленькая пауза закончилась тычком чего-то твердого под ребра, он вздрогнул и, как в омут головой, бросился рассказывать.

— Съезд социалистов-революционеров. Установить место, установить проживание делегатов, в первую очередь Чернова, Гершуни и Большева. При необходимости вызвать на связь Кострова, дядю Володю или Виноградова.

После короткой паузы последовал жесткий вопрос.

— Кто такие, внешность, описание?

— Вот, пожалуйста, — он порылся в карманах и вытащил несколько листков бумаги.

— Хорошо, теперь подпиши вот это.

Настоящим даю согласие… сотрудничать с вторым отделом… министерства внутренних дел… Французской республики! Французы! Господи, слава тебе, французы! Подписать, аккуратнее, а то рука дрожит, хорошо, что карандаш, а то бы клякс наделал…

— И вот это.

Расписка… в получении 100 франков… они еще и платят! Семья, дети, слава богу, слава богу…

— Ну что же, до встречи, — все трое поднялись и двинулись к выходу, но первый обернулся, сделал шаг назад и, оскалив крупные желтые зубы, наклонился к уху:

— Никому не говори. Не надо, — и скрылся за дверью, а филер дрожащей рукой махнул гарсону и заказал еще три коньяка.

За дверью кабачка “сотрудники второго отдела” разошлись в разные стороны, но уже наутро встретились снова, почему-то не в МВД, а в скромной квартирке в том же пригороде Сен-Дени, где их встретил Никита Вельяминов.