Пулеметчик

Соболев Николай

За следующий век русская армия протоптала себе дорожку на Запад, а потом вышла и на подступы к Востоку, вызывая каждым телодвижением в Средней Азии истерики в Лондоне и подозрения, что русский медведь собирается спереть индийский бриллиант у английского льва. И никого не волновало, что английский лев и сам этот бриллиант спер…

Вот примерно такой исторический экскурс я и выдал Красину.

— А еще дело в том, что европейцы сами себя воспринимают пупом мира, а все остальные окружающие их культуры — дикарями. Отсюда вытекает моральное обоснование экспансии и

установления господства белого человека — кругом ведь дикари, сами распорядиться не могут, придется нам, бедненьким, колонии завоевывать… — судя по всему, мои слова попали на правильную почву. Видимо, Леонид и сам об этом думал. — И началось это с провозглашения себя Христианским миром, из которого на всякий случай выкинули все некатолические деноминации. И вот уже тысячу лет Европа живет в этом ощущении себя центром вселенной и единственным светочем цивилизации.

— То есть мы дважды изгои — и как православные, и как не-европейцы?

— Да. Ну вот к примеру, Никитич, возьмем негра или китайца — белый человек сразу видит, что это совсем другие люди, реагировать и действовать они будут по-другому. А с нами у европейцев беда — выглядим-то мы точно так же, как шведы или там итальянцы, а вот культура и цивилизация у нас иная, а значит, и реакции и поведение тоже другие и предугадать их не получается, оттого и такая оторопь у них, а из нее и нелюбовь.

— То есть они, фигурально выражаясь, воспринимают нас как человека, нарушающего в обществе все правила?

— Где-то так, не все правила, но многие. Мы для них что-то вроде белых арапов.

— Даже если мы свалим самодержавие? — уточнил Леонид, пристукнув для убедительности тростью.

Господи, да какая, к черту, разница? Мы — не-Европа и наше горе в том, что трудами Петра элита с ее европейской образованностью оторвалась от народа. Вплоть до того, что великий русский поэт до пяти лет русского языка не знал.

— Мы всегда будем чужими, — свел я свои мысли к этой краткой формуле. — Кстати, вы читали книгу Хью Чемберлена “Основы XIX века”?

— Слышал, но не читал.

— Пролистайте. Там полно чуши, но вот это ощущение себя пупом мира прописано в полной мере.

— Обязательно посмотрю, — кивнул Красин и почему-то поправил свою шляпу рукояткой трости. А, понял — нас прикрывают два его человека, им-то он время от времени и подает сигналы.

— Ладно, давайте к нашим делам. Как у вас с боевиками?

— На сегодня подготовленных около трехсот человек, устроены ночными сторожами в Жилищном обществе по всей стране, часть в артелях. Стачечных дружинников около четырех тысяч, из них быстро можно обучить примерно тысячу.

— Маловато.

— Будут еще забастовки — станет больше.

— Что с пулеметчиками? — я остановился на углу и подставил лицо дующему между домов ветерку с протоки.

— Школа на Крите свое отработала, пулеметы ресурс исчерпали, на каждом меняли ствол по два-три раза, подготовили два десятка инструкторов.

— С артелями как взаимодействуете? — мы свернули направо и пошли в тени домов.

— В основном, когда возникают трения с кулаками. Созданы три летучих

отряда, пока успевают везде.

— Жертвы есть?

— Нет, обычно предупреждения и демонстрации силы хватает, — Красин на автомате остановился у витрины, я вслед за ним внимательно осмотрел отражение в стекле. — Самым упертым могут и спалить чего-нибудь.

— Хорошо. Думаю, вскоре нам такие летучие отряды понадобятся для поддержки профсоюзов.

— Зачем? Там же кулаков нет. Или хозяев запугивать?

— Штрейкбрехеров. Хотя, может, и хозяев придется, — вспомнил я практику становления американских профсоюзов, поднявшихся на поддержке мафии. Только у нас вместо мафиозо будут революционеры.

Красин кивнул и спросил:

— Еще летучие отряды для артелей делать надо?

— Сейчас вроде поспокойней, дело встало на нужные рельсы, крестьяне могут и сами разобраться, при помощи “первоартельщиков”. О, да мы же тут первую станцию сельхозтехники запустили! — чуть не забыл похвастаться я. — У нас в Можайском уезде под сотню артелей, там и маслобойки уже работают, и молочный заводик строится, а вот инвентаря не хватало. Собрались, прикинули, что нужно и как это использовать, если передавать от артели к артели, ну и начали прикупать жатки, конные грабли и все такое. На это дело назначены механик и два помощника, для ремонта и содержания в исправности, построили парк хранения.

— И власти вот просто так согласились? Они же собственной тени боятся.

— Фон Мекк помог, парк у него в имении встал. И мне так кажется, это даже поважней дружин будет, потому как крестьяне не только на себя работают, но и на весь уезд, взаимопомощь и коллективная собственность на средства производства. Это самые корневые вещи меняет, самый уклад жизни.

— Скажете тоже, революцию-то не артели делать будет, — скептически высказался Никитич.

— Скажу-скажу, как раз артели и сделают. Вот вы не думали, для чего мы революцию делаем?

— Как для чего? Свергнуть царя, устроить новую жизнь, — с удивлением взглянул на меня Красин.

— Так новую жизнь можно проще устроить — поезжай в Америку, Канаду или Аргентину и устраивайся. Так для чего нам новая жизнь в России? — я остановился и в упор посмотрел на собеседника.

Похоже, Леонид такими мыслями не задавался, он человек дела, действия и никогда не был в числе теоретиков. А вопрос важнейший, от него многое зависит.

— Есть идеал, социализм, — медленно начал Никитич, — есть препятствие на пути к нему, самодержавие, нужно препятствие смести, а социализм построить. Думаю, так.

— Вот тут и проблема, — вздохнул я. — Вы видите, что надо делать, но не задаетесь вопросом зачем.

А вся эта революция-свобода-новая жизнь нужны лишь для того, чтобы людям было лучше. И все, что мы делаем — делаем для людей, а не для себя, и всегда должны держать это в голове. А социализм — придумка европейская, и во что она обернется в России, еще бог весть. Так что я бы поставил целью справедливое общество с высоким уровнем жизни, а не пытался перекроить крестьянскую страну по пролетарским лекалам немца Маркса.