Пушкарь Собинка
Шрифт:
С горечью сказал Никифор:
— Пропадёшь ведь. Запретить нет у меня власти. Не отец тебе али старший брат. Может, Андрюшка пойдёт с тобой? Он знает ихние порядки-нравы.
Андрюшка подался испуганно от костра:
— Избави господь, дяденька. Что хотите со мной делайте — сыт ордынским пленом по самое горло.
Попрощался Собинка с Никифором и Герасимом. Андрюшке, что стоял в сторонке:
— На тебя не в обиде.
Перекинул
— Пропадёшь, парень. Сгинешь без пользы…
Упрямо твердил Собинка:
— Обещал я. А вдруг повезёт, и сыщу?
Качали головами ратники в великом сомнении. И, видя непреклонность Собинки, говорили:
— Коли так крепко надумал, попытай счастья. Всякое бывает в жизни…
Проехали последние обозы. Прошли последние ратники.
Остался Собинка один.
Позади русское войско, отступающее по повелению великого князя Ивана Васильевича.
Впереди — река Угра и за ней ордынское войско. Впрочем, почему: за ней? Может, уже перешла ордынская конница Угру-реку?
И вот-вот покажутся первые всадники?
Остановился Собинка. Прислушался. Тиха и пустынна пока дорога. Ни человека не слыхать, ни зверя, ни птицы.
А что впереди ждёт — кто возьмётся предсказать?
Только теперь Собинка понял вполне, какое трудное, а может, и впрямь безнадёжное затеял дело.
И опасное.
Но не ворочаться же назад, труса справляя?
Вздохнул Собинка. Суму поправил. Верёвку, что перепоясывала старый Никифоров зипунок, подтянул. Шапку поглубже нахлобучил. И решительно двинулся в сторону Угры-реки.
Глава четырнадцатая
Ушли!
На второй день к вечеру добрался Собинка до землянки, вырытой Никифором и Герасимом.
Странно и непривычно было вокруг. Давно ли здесь шумело многотысячное войско? Теперь пусто. Походят на печальные могильные холмики бесчисленные землянки и шалаши, припорошённые свежим снегом. Низкие тени бесшумно скользят в сгущающихся сумерках. Не поймёшь, одичавшие собаки или волки и лисицы ищут поживы.
А на другом берегу, ордынском, горят костры. Слышатся голоса, конское ржание. Перекликаются люди на чужом, незнакомом языке. Поют унылые тягучие песни.
Вечером, ровно по заказу, повалил снег. К утру, подумал Собинка, присыплет его убежище-землянку и укроет следы. Глядишь, пройдут мимо, не заметят вороги. Да и до того ли им будет, чтобы рыскать по старым шалашам?
Забрался в землянку. Плотно прикрыл изнутри дверь. Темно стало. А всё не так студёно, как на воле. Развёл малый огонь из дровишек, припасённых ещё Герасимом. Дымно сделалось, но тепло. Повеселел Собинка. Поужинал хлебом с мясом — Никифоровыми дарами. Лёг на привычное место подле догорающего костерка. Закрыл глаза. Грезится: хлопнет сейчас дверь, войдёт, согнувшись, Никифор, скинет полушубок. «Пора на
Однако тихо всё. Нет на берегу русских полков.
Нет ни Никифора, ни Герасима. И Андрюшки-перебежчика ордынского нету. Растравил он душу.
К добру ли?
Непреметно для себя уснул Собинка. Спал крепко.
Запамятовал во сне, что остался один.
Проснулся, потянулся, зевнул сладко: «Небось Герасим уже завтрак сготовил».
А вспомнивши всё, насторожился. Стал прислушиваться: что делается наверху?
Ни звука там единого. Ни движения.
«Чудно… — помыслил. — Неужто проспал ордынское войско? Не может быть! — Сообразил: — Должно, стороной прошли».
Встал с лежанки.
И к двери. Потихоньку, чтоб не скрипнула, приоткрыл.
И зажмурился.
Не утро — ясный солнечный день на воле. На снег свежевыпавший больно смотреть. Слепит!
Выбрался осторожно. Первая забота: что на правом, ордынском берегу? Глядь — пусто. Ни одной живой души. Только повсюду чернеет-виднеется брошенный ненужный походный скарб. Сломанные повозки, рухлядь всякая.
«Надо же!» — изумился Собинка. И обрадовался, понятно. Прошли где-то стороной Ахматовы войска следом за русскими. И его, Собинку, никто не обнаружил. Теперь он позади ордынских войск. И от его ловкости зависит, как сноровистее затеряться среди русских пленных, что вели те с собой.
Неведомо самое главное. Там ли Евдокимова жена с дочкой? Но сказывал же Евдоким — были они в обслуге Ахматова сына царевича Муртозы.
Царевич, известно, тут. Значит, и они должны быть при нём.
Стал Собинка смекать, как поступить далее.
Для того первым делом решил разведать путь, коим двигалось ордынское воинство.
Налево глянул, туда, где в невидимой дали стояли Калуга, Серпухов и иные города. Расстилался там свежий снег, нетронутый конским копытом.
Направо посмотрел.
И застыл, очам своим не веря.
Шагах в десяти али в пятнадцати от землянки стоит девочка. В одёжке длинной. Руки в рукава засунуты. От холода. На голове платок. Голова печально склонилась на левое плечо.
Потёр глаза Собинка. Чудится?
Нет. На прежнем месте девчонка. Смотрит на правый берег.
Полез за пазуху Собинка. Руки трясутся. Достал Евдокимову куклу. Точь-в-точь та девчонка. Набежавшие слёзы вытер рукавом. Комок, что в горле встал, проглотил. Позвал тихонько:
— Катя…
Обернулась девочка.
Глянула испуганно большущими голубыми глазами. Напряглась. Понял Собинка: сейчас задаст стрекача. Поспешно протянул куклу:
— На, возьми!
— Ой, мамочка! — Глаза у девочки ровно плошки. — Откуда она у тебя?
Собинка торопливо:
— Тебя Катей зовут?
— Почём знаешь?
— А мамку твою Анютой?
— Померла мамка…
Поплакала втихомолку Катя. Вытерла ладошкой слёзы: