Пушкарь Собинка
Шрифт:
— Врёшь! — закричал при первых же Савельевых словах Собинка. — Не был Евдоким изменником великому князю и не бежал к Ахмату!
И рассказал всё, как было.
Стал спорить, петушиться Савелий. Отчеканил Собинка:
— Тому верный свидетель есть!
— Кто же это? — распаляясь на людях, вопросил Савелий. — Поглядеть бы на него!
— Сын боярский Василий Гаврилов — вот кто!
Поперхнулся Савелий. Однако тут же и нашёлся. Круто речь переменил:
— То, племянничек, всё досужие разговоры. Далёк был от великого князя Ивана Васильевича
Долго разглагольствовал Савелий. Не слушал его Собинка. Глядел с болью, как беззвучно обливается слезами Катя, а мамка Собинки её гладит по голове и ласково что-то говорит в утешение.
Савельевой болтовне положил конец дед Михей. Поднявшись, сказал:
— Каковы заслуги и место каждого — узнаем. У лжи-то, сказывают, коротки ноги. Далеко не уйдёт. Не о том ноне речь. Праздник у нас всех великий. Защитили русские полки свои земли от хана Ахмата и его Большой Орды. Нету более над нами ордынской власти! Вот о чём толковать надо! И мы здесь в трудный час, — подмигнул озорно дед мужикам, а те засмеялись, — помогли великому князю Ивану Васильевичу обрести твёрдость духа и мужество. И Москву, как могли, крепили. Стало быть, тоже не стояли в стороне. Так ли?
Шумно и весело сделалось в избе. Про Савелия забыли вовсе. Бабушка с мамкой принялись готовить праздничное угощение. А Собинка выбрался из-за стола — и к Кате.
— Не плачь, пожалуйста… — тронул руку.
Подняла Катя на Собинку свои большущие глаза.
— Хочешь, буду всегда с тобой? — продолжал Собинка.
Кивнула головой Катя. Всхлипнула последний раз. Ответила тихонько:
— Хочу…
Глава шестнадцатая
Дело знай и помни!
Полтора года минуло.
Вырос между избами деда Михея и его сына Савелия забор. Дед ставил. Прежде сени разобрал, не допустив к тому Григория. Потом сам же высоченный из сосновых брёвен, врытых торчком, возвёл тын-забор. Ни человеку через него не перелезть, ни собаке не перепрыгнуть, ни курице али другой домашней птице не перелететь. Так-то!
Не простил дед Михей своему сыну подлости-преступления, которое стоило жизни невинному человеку. Проклял. Сказал:
— Всякие у нас в роду были люди. Таких — нет. Лишаю тебя родительского благословения. Навеки. Не сын ты мне более, я тебе — не отец. Живи, коли можешь и ежели позволяет гадючья, змеиная совесть… — Плюнув, повернулся круто.
— Пожалеешь, папаня! — в спину отцу пригрозил Савелий. — Ещё придёшь ко мне за милостью…
Вот тогда и поставил дед Михей между двумя избами забор.
В день, о котором речь, обедали Глазовы в саду. Невелик он. Не более чем у других посадских людей. Полдюжины яблонь, столько же вишен да слив, ягодных кустов десяток. Прежде был обширнее сад. Избегая свары, дед Михей половину отдал Савелию. Подавись!
Под яблоньками —
Шесть человек за столом: дед Михей, бабушка Екатерина, их старший сын Григорий с женой Грушей и Собинка с невестой Катей. Про то, что Катя невеста Собинки, пока никто не знает. Кроме них, конечно. Дедуни нет. Помер минувшей осенью.
День воскресный, и потому на дощатом столе, застеленном белой скатертью, разных блюд более обычного.
Посерёдке — глиняная миска с холодной заливной рыбой. Подле — банка с тёртым хреном, что шибает до слёз. Рядом горчица. Здесь же хлеба каравай. На блюде особом пироги с капустой и мясом — на выбор. И то и другое накрыто от мух чистой тряпицей. Зелени на столе вдосталь по летнему времени. Тут и кувшин с желанным пенистым, прямо из погреба, квасом.
Мать Собинки принесла чугунок с тушёным мясом и второй — с разваристой гречневой кашей. Степенно, неспешно обедают Глазовы. Куда торопиться в воскресный день?
Многое переменилось с той поры, как Собинка ходил на Угру. Осталась пушка Вепрь на Никифора, Герасима и Андрюшку.
Собинка опять плотник. Вместе с дедом и отцом ставит избы. Такое их главное дело-ремесло. Однако зовут в плотницкой слободе — Пушкарь. Уважительно зовут, без насмешки.
Да и знают слободские парни: у Собинки-Пушкаря — при нраве тихом и справедливом — кулаки крепкие.
Катя мамке Собинкиной первейшая помощница.
Впрочем, это только Собинка с Катей думают, что взрослым неведомо про их мечты.
— Добрая девочка, — говорит дед Михей про Катю. — Худого слова не скажет.
— Славная, — соглашается бабушка.
— И работящая… — Это уж мать Собинки.
Отец молчит: с другими согласен.
Хорошо в доме Глазовых. Тихо и мирно. Видят старшие: подрастут — поженятся Собинка с Катей. И все тому рады.
Однако от всего, и от худого тоже, не отгородиться и самым высоким забором-тыном.
Не успели убрать посуду, в саду — новый человек, Савелий.
Нарядно одет, щегольски даже.
— Хлеб да соль!
— Едим, да свой, а ты там постой! — хмуро ответил дед Михей, Савельев отец.
— Братья! Отче! — Савелий укоризненно покачал головой, поиграл масляными глазками. — Нешто так родного сына встречают? К столу бы пригласил осушить чарочку… — глумился над отцом с матерью, над родными.
Пошёл в гору Савелий. Ноне он посадский староста и, стало быть, родному отцу, не говоря уже о брате и племяннике, — начальство.
Треснул по столу дед Михей:
— Говори, зачем пришёл?
— Прости, батюшка, я было по-родственному… — балаганил Савелий.
Однако нового отцовского окрика ждать не стал. Выкатил вперёд грудь:
— Слушайте, холопы, слово государево…
Начал перечислять, какие работы надлежит им исполнить завтра на великого князя.
Дед Михей — отец его родной — было в спор. Прикрикнул Савелий высокомерно и властно:
— Дело знай и помни!
Ушёл, громко хлопнув калиткой.