Пустошь
Шрифт:
Столпившиеся у ворот батраки оглянулись. Мика заерзал на сидении и пробормотал:
— Ого, сколько их…
Борис что-то втолковывал Назару, а тот поглаживал приклад тяжелого четырехствольного ружья, которое обычно висело в мастерской на стене. Когда «Панч», извергая клубы дыма, подъехал ближе, отец шагнул к грузовику. Туран приоткрыл дверцу, чтоб лучше слышать.
— Заходили к матери? — спросил Борис.
Туран рассеянно кивнул, думая о предстоящей поездке — он впервые в одиночку отлучался из дома так далеко, да еще и на «Панче». Борис помедлил, будто собираясь с мыслями, и сказал:
— Не гони, езжай осторожно. Слышишь?
—
— Не суетись, если наткнетесь на матку ползуна. Ползуны шума двигателя боятся. Задержишься — переночуете у Знахарки, я разрешаю. На Платформы не засматривайся, если появятся, а то въедешь во что-нибудь. Все, тусклого вам солнца!
— Тусклого солнца, — откликнулся Туран, а Мика нетерпеливо махнул отцу рукой.
Борис отвернулся, пошел вдоль ограды. Батраки открыли ворота, Туран вдавил педаль, и машина поехала. На этот раз старший брат не успел помешать младшему — тот схватился за «грушу» на конце тросика и дернул что было сил. Протяжно взвыла сирена, в конюшне заржали лошади, утробно хрюкнула свинья в сарае. Если кто еще спал на ферме, то теперь уж точно проснулся.
Частокол остался позади. В зеркале Туран увидел, как затворились ворота. И тут же притихший было Мика, распахнув дверцу, полез из кабины.
— Не поеду я с тобой! — крикнул он, встав на подножку. — Хоть и на «Панче» — не могу! У меня важное дело!
Глава 2
— Стой! — не отпуская руля, Туран схватил брата за плечо. — Куда лезешь на ходу?! Под колеса захотел?
Он втянул Мику обратно, захлопнув дверцу, отвесил ему подзатыльник.
— Ну так останови, чтоб не на ходу! — заныл Мика, потирая ушибленное место.
Грузовик ехал по дороге из укатанного щебня, справа тянулась ограда фермы, слева — каменистая равнина, окутанная дымкой. Между камней торчали обломки бетонных плит и кирпичной кладки, заросшие колючим кустарником. Возле толстой ржавой трубы, врытой в склон холма, виднелась разноцветная куча гнилья — туда вывозили мусор с фермы.
Мика все не успокаивался.
— Останови! Ну не могу я сейчас уехать!
— Да почему не можешь?
В Туране боролись противоречивые чувства: с одной стороны, надо показать брата Знахарке, раз отец велел, с другой — сыпь-то и вправду ерундовая. Мику всякий раз такая накрывает, если он на солнцепеке долго побудет. Туран предпочел бы сам прокатиться по Пустоши, слишком уж брат беспокойный, вечно крутится, болтает без умолку… Как с ним целый день в кабине просидеть? — это ж немыслимое дело!
— Я силки на ползунов поставил! — объявил брат, шмыгая носом.
— Врешь! — удивился Туран. — Когда успел?
— Ничего не вру! Вчера успел. Вечером батя с Назаром в гараже копались, а я с ужина пораньше убег. Ты что, забыл?
— Забыл, — признался Туран. — Теперь вспомнил. Точно, тебя не было, когда компот давали. Брута еще ворчала. Так ты говоришь…
— Говорю — силки!
Видно было, как Мике хочется без всяких объяснений выскочить из кабины, но он не решался, опасаясь еще одного подзатыльника. Да и на ходу прыгать из здоровенного «Панча» вправду опасно.
— Я девять силков поставил. За мельницей, у старой скважины на краю поля, в кустах, где скелет хамелеона лежит, ну и еще… Отпусти, как мне ехать?
— М-да… — растерянно протянул Туран. — Выходит, что никак.
Мика ловко обращался с силками.
— Да о чем я думаю? — Туран тряхнул головой. — Как я тебя отпущу? Ну, соберешь ты ползунов, а дальше что? Большое солнце начнется, куда денешься? Придешь на ферму, скажешь бате: меня Туран из машины вытолкал. Ну уж нет!
— Не приду! — сказал Мика. По шальным блестящим глазам было видно, что он уже все продумал. — На ферме никто не узнает, что я с тобой не поехал. Я до обеда ползунов соберу, а когда большое солнце начнется, вернусь и в дальнем сарае спрячусь, в том, что над обрывом. Туда никто не ходит, ты ж знаешь. Пустой он, чего туда ходить.
— Над обрывом?
— Я там весь день просижу! Ползунов освежую, шкурки развешу, мясо завялю… У меня там кадушка заготовлена, в сарае, и вода с солью, и ножик, и скребок. Честно! Я даже еды в тряпки завернул, в сене спрятал…
Мика с надеждой глядел на брата.
Ограда осталась позади, «Панч» ехал вдоль картофельного поля. Впереди, где дорога поворачивала, виднелся тот самый сарай над обрывом.
— Нет, — решил наконец Туран. — Не могу тебя отпустить. Если батя узнает…
— Да не узнает же! Слушай, — Мика схватил его за локоть и горячо зашептал, перегнувшись через рычаг переключения передач. — Я тебе половину шкурок отдам. Нет, все! Кроме одной! А мясо мне, я на духовую трубку его обменяю у Шипа, и на дротики. Мы с Шипом уже договорились. А шкурки — тебе! Я приманку для силков почти декаду собирал, столько личинок натаскал! Во все силки ползуны попались, точно говорю, они красных личинок знаешь как любят?! Девять силков, тебе восемь шкурок! Я их сам оскоблю и высушу. На восемь шкурок ты себе… ты себе пистолет старый на базаре сменяешь! И патроны к нему, коробку!
Это решило дело.
Еще какое-то время Туран поломался для виду, чтоб показать, как он недоволен, а Мика ему подыгрывал, продолжая канючить, но без задора, потому как ясно было, что он своего добился. Мысленно Мика уже вынимал добычу из силков и пристреливал духовую трубку. Туран же размышлял: восемь шкурок ползунов-солдат — целое богатство. Если Мика и вправду хорошо подготовился, смастерил крепкие силки да собрал личинок огненной многоножки… да уж, серьезную охоту брат затеял. И обречь его на неудачу Турану просто совесть не позволяет.
А еще больше — жадность. Восемь шкурок…
«Панч» подъехал к развилке у холма, дальше медлить нельзя. За пограничным холмом начинается территория, где девятилетнему мальчишке лучше не бегать без присмотра взрослых. Там обитают шакалы и панцирные волки, к тому же по округе шастают люди атамана Макоты. И как Знахарка с братом их не боятся?
В общем, пора было принимать решение.
— Ладно, — сказал Туран, притормозив, и Мика тут же распахнул дверцу.
— Стой! — брат схватил его за плечо.