Пустой гроб
Шрифт:
Себастьян, похоже, не поверил ни одному ее слову; слушая, как она обвиняет мужа, будто тот намеренно распустил слух, что ребенок умер, он с улыбкой пожал плечами, только лицо его стало еще бледнее.
Судья был так взволнован, что казалось еще секунда — и он не выдержит, о чем-то проговорится, сделает какое-то заявление или даже признание.
До этого момента ничто в рассказе Амели не нарушало его спокойствия, а ведь она немало порассказала такого, что заинтриговало бы и самых равнодушных.
Впервые Себастьяну Перрону говорили о ребенке, который был плотью его и
А именно так оно и было: рассказ Амели ничуть не удивил судью, не произвел на него ни малейшего впечатления.
Невольно закрадывалась мысль: возможно, все, что доверила ему Амели, Себастьяну Перрону было давным-давно известно?
Выплеснув свое отчаяние и свои страхи, Амели тоже, казалось, недоумевала, почему так невозмутим ее собеседник?
— Знаешь, Себастьян, — сказала она с нескрываемой горечью, — когда-то ты научил меня разбираться в мужчинах и я пришла к убеждению, что все вы — невообразимые эгоисты… Но скажу откровенно: теперь я вижу, что из всех известных мне эгоистов, ты — самый отпетый.
Она бросила на судью испепеляющий взгляд.
— Пойми же, твое поведение подло… После шести лет полного неведения ты, никак того не ожидая, встречаешь свою возлюбленную и ведешь себя, как ни в чем не бывало… В ходе беседы — а в ней участвует третье лицо, человек, которого ты должен бы ненавидеть, ибо он отнял у тебя мать твоего ребенка, ты узнаешь, что ребенок исчез, возможно, умер, и, услышав о его трагической кончине, не проливаешь ни единой слезинки… Презренный эгоист! Не знаю, что удерживает меня, почему я не говорю, как ты мне отвратителен, почему я не выплесну тебе в лицо всю мою ненависть, что подступает, как тошнота, стоит лишь мне вспомнить…
Амели выдохлась; судья, загадочно улыбаясь, взял ее руки в свои и горячо их пожал. Когда он заговорил, глаза его лучились с трудом сдерживаемой радостью:
— Злючка! Ты вправе сердиться на меня, впадать в ярость, говорить оскорбительные слова… Если бы все обстояло так, как тебе показалось, я и впрямь был бы чудовищным эгоистом. И если верно, что еще час назад я и не думал повстречать тебя, ты не права, будто рассказ о сыне ничуть не растревожил меня… Послушай, Амели, сейчас я кое в чем тебе признаюсь — ни за что не догадаешься, в чем. Ты увидишь, что порой чувство отцовства может заглушить в человеке все прочие чувства. То, что ты узнаешь, заставит тебя побледнеть от ужаса, и, может статься, родит в тебе неодолимую ненависть ко мне… но я тешу себя мыслью, что ты сможешь простить меня, оправдать, и тогда мы снова станем, вернее — станем, как это давно должно было случиться, мужем и женой.
— Себастьян! — воскликнула Амели. — О чем ты собираешься сообщить мне?
— О великом счастье, Амели… Материнское предчувствие не обмануло тебя… Слушай внимательно: восемнадцать месяцев назад в поезде, где ехали твой муж с маленьким Юбером,
Слушая судью, его собеседница так разволновалась, что, не в силах держаться на ногах, упала в кресло, задыхаясь от снедавшей ее тревоги; она прерывисто шептала:
— Продолжай же… продолжай… расскажи мне все… что за счастливую весть ты хочешь сообщить мне?..
Судья послушно продолжил:
— Незнакомцу, который с такой нежностью поглядывал на малыша Юбера, нежданно-негаданно представился случай спасти ребенка; после крушения он унес его далеко прочь, по бездорожью, он несся, как обезумевший зверь, возвращающийся в логово с бесценной добычей, он обезумел от нежности, он изнемогал от любви к тому, в ком признал собственного сына, и сильнее этого чувства не было больше ничего.
— Мой сын! — возопила Амели, — Мой сын жив, а человек, спасший его от гибели, вырвавший из когтей смерти, это…
В дверь кабинета постучали, и она замолчала; судья, опасаясь какого-нибудь сюрприза, кинулся в другой конец комнаты узнать, в чем дело.
Приоткрыв створку двери, судья увидел судебного исполнителя Доминика с запечатанным пакетом в руке.
— Это еще что такое? — рассерженно спросил судья. — Мне сейчас некогда.
Но Доминик знал, что делал, и Себастьяну Перрону пришлось это признать. Ибо в ответ прозвучало:
— Это от вашего личного знакомого, господин председатель.
Судья сразу все понял.
— Мариус, — прошептал он и, взяв пакет, хлопнул дверью перед носом у Доминика.
Судья с облегчением вздохнул. Давно уже си тревожился и с нетерпением ждал вестей от человека, которого почитал старинным своим приятелем, другом детства.
Эти известия, должно быть, и содержались в письме, которое он теребил в руках, радуясь, что получил его как нельзя более кстати.
Не стесняясь присутствием Амели, Себастьян Перрон судорожным движением сорвал печать красного воска, извлек из конверта лист бумаги и приступил к чтению:
«Мой бедный друг.
Я произвел порученное тобой расследование — опасения твои были обоснованны. Люди, к которым ты отослал меня, плохо присматривали за ребенком, он исчез; они же утверждают, что не виноваты и подали жалобу в жандармерию, дабы защитить себя от возможных преследований. Ты сам поймешь, в чем дело, когда узнаешь детали. Во всяком случае, ясно одно — на ферме папаши Клемана ребенка нет, а в округе ходит слух, будто он утонул. На днях я загляну к тебе, бедняга, и мы обсудим это прискорбное приключение.