Путь Дзэн

Уотс Алан

Может показаться, что человек, осознавший, что его представление о себе — это не он сам, тем самым освобождается от субъективного разделения мира на «я» и «моё переживание» и обнаруживает истинную взаимосвязь между «я» и «внешним» миром. Личность, с одной стороны, и мир, с другой, — это не более, чем абстрактные границы или термины, описывающие конкретную реальность, которая находится «между» ними, как конкретная монета находится «между» абстрактными евклидовыми поверхностями двух её сторон. И реальность всех «неразрывных противоположностей» — жизни и смерти, добра и зла, наслаждения и боли, приобретения и потери — это то самое «между», для выражения которого у нас нет слов.

Отождествление человека со своим собственным представлением о себе создаёт у него обманчивое и ненадёжное ощущение постоянства. Ведь это

представление относительно постоянно, так как опирается на тщательно отобранные воспоминания из прошлого, воспоминания, которые имеют фиксированный и охраняющий характер. Общественное соглашение поощряет человека связывать представление о себе со столь же абстрактными, чисто символическими ролями и стереотипами, что помогает ему сформулировать о себе понятие вполне чёткое и понятное для окружающих. Но по мере того, как он отождествляет себя с этими твёрдыми представлениями, он чувствует, что «жизнь летит мимо» всё быстрее и быстрее, — по мере того, как он стареет. Его представления становятся прочнее, всё больше обрастают воспоминаниями. И чем сильнее он цепляется за мир, тем яснее осознаёт, что вся жизнь в движении и изменении.

Однажды Ма-цзу и По-чан во время прогулки заметили пролетавшую мимо стаю диких гусей.

— Что это? — спросил Ма-цзу.

— Это дикие гуси, — сказал По-чан.

— Куда они летят? — спросил Ма-цзы. По-чан ответил: «Они уже улетели». Вдруг Ма-цзу схватил По-чана за нос и скрутил его так, что тот вскрикнул от боли.

— Как, — воскликнул Ма-цзу, — могли они улететь?!

В этот миг По-чан достиг просветления. [8]

Относительность времени и движения является одной из основных тем сочинения Догена «Шобогэндзо», в котором он пишет:

Когда наблюдаешь берег из плывущей лодки, кажется, что берег движется. Но стоит приглядеться к самой лодке, как станет ясно, что движется она, а не берег. Когда мы наблюдаем вселенную в сумятице ума и тела, нам по ошибке кажется, что наш ум постоянен. Но если мы действительно практикуем (Дзэн) и возвращаемся к самим себе, мы понимаем, что это заблуждение.

Если дрова превращаются в пепел, они никогда снова не станут дровами. Но это совсем не значит, что то, что теперь — пепел, раньше было дровами. Следует понять, что согласно буддийскому учению дрова остаются дровами… Существуют этапы более ранние и более поздние, но эти этапы чётко разграничены.

То же самое с жизнью и смертью. Мы, буддисты, говорим: Нерождённый есть Неумирающий. Жизнь — это состояние времени. Смерть — это состояние времени. Они относятся друг к другу, как зима и весна, но буддисты не считают, что зима превращается в весну, или что весна превращается в лето. [62]

62

«Шобогэндзо». Я приношу благодарность своему коллеге профессору Сабро Хасегаве за перевод этого текста.

Этот отрывок — попытка Догена описать то странное ощущение вневременных мгновений, которое возникает у человека, переставшего сопротивляться потоку событий; это особого рода неподвижность и самодостаточность каждого из мгновений времени, которые воспринимает ум, как бы плывущий вместе с ними, не пытающийся схватить их. Подобного же рода ощущение описывает Ма-цзу:

Сутра утверждает: это тело — всего лишь группа элементов, соединившихся для его создания. Когда оно возникает, возникают только эти элементы. Когда оно прекращается, прекращаются только эти элементы. И когда эти элементы возникают, не говори: «Я возникаю», а когда они исчезают, не говори: «Я исчезаю». Так же дело обстоит и с нашими мыслями (или переживаниями): предшествующими, последующими и между ними: мысли следуют друг за другом, не связанные друг с другом. Каждая из них абсолютно спокойна. [2]

Буддизм часто сравнивает течение времени с кажущимся движением волны, когда на самом деле вода поднимается и опускается, но создаётся видимость, как будто «часть» воды движется. Такой же видимостью является представление о некоем постоянном «я», проходящем через последовательный поток переживаний

и являющимся как бы соединительным звеном между ними, — когда юноша становится мужчиной, мужчина — стариком, старик — трупом.

Кроме того, с этим стремлением к добру связана устремлённость в будущее, иллюзия, из-за которой мы не можем быть счастливы без «надежды на будущее» этого символического я. Поэтому дальнейший прогресс на пути к добру нам представляется как продление человеческой жизни, при этом мы совершенно забываем, что нет ничего относительнее, чем ощущение количества прошедшего времени.

Стихотворение гласит:

Утренняя свежесть, возникающая только на час, По существу не отличается от гигантской сосны, Живущей тысячи лет.

С точки зрения комара, десяток дней — несомненно, вполне приличный срок жизни. Черепаха, которая живёт несколько сотен лет, субъективно ощущает то же, что и комар. Сравнительно недавно средняя продолжительность жизни человека составляла около сорока пяти лет. Сейчас она равна шестидесяти пяти- семидесяти годам, но субъективно человек ощущает, что годы летят всё быстрее и быстрее, и когда приходит смерть — она всегда приходит слишком рано. Как говорит Доген:

Цветы увядают, когда мы хотим сохранить их, Сорняки растут, когда мы не желаем их появления.

Это совершенно естественно, такова природа человека, и никакое продление и увеличение срока жизни не в силах этого изменить.

Если же значимость жизни и успех определяются в единицах времени, если необходима твёрдая уверенность в счастливом будущем, тогда свободной жизни нет и в помине — ни в настоящем, ни в этом «счастливом» будущем (когда оно наступит). Ибо ничего, кроме настоящего, не существует, и если человек не может жить в настоящем, он вообще не сможет жить никогда. В «Шобогэндзо» говорится:

Когда плывёт рыба, она плывёт всё дальше и дальше, и воде нет конца. Когда летит птица, она летит всё дальше и дальше, и небу нет конца. С незапамятных времён не встречалось рыбы, которая заплыла бы за край воды, и птицы, которая залетела бы за край неба. Но когда рыбе нужна капелька воды, она расходует капельку, а когда ей нужно много воды — она расходует много. Поэтому рыбы почти всегда касаются головами верхней границы (своего жизненного пространства). Если птица случайно залетает за эту границу, она погибает, то же происходит с рыбой. Из воды создаёт свою жизнь рыба, а из неба — птица. Но создаётся эта жизнь птицей и рыбой. И в то же самое время и птица, и рыба создаются жизнью. Итак, есть рыба, вода и жизнь — и все трое создают друг друга. Но если бы нашлась такая птица, которой для того, чтобы летать, нужно было знать размеры неба, или рыба, которой для того, чтобы плыть, необходимо было знать объём воды, — они никогда не бы смогли найти свой собственный путь в небе и в воде. [63]

63

«Шобогэндзо». Прочитано автору Сабро Хасегавой.

Это не означает, что следует идти по жизни не задумываясь, но вопрос о том, куда идти, не должен становиться важнее вопроса о том, где ты стоишь, поскольку сам процесс движения не важен.

Таким образом, жизнь в Дзэн начинается с разоблачения несуществующих целей: таких как поиск хорошего без плохого; удовлетворение «я», представляющего собой лишь идею; забота о «завтра», которое так и не наступает. Ибо всё это призраки, — символы, которые только притворяются реальностью. Стремиться к ним — всё равно, что пытаться пройти сквозь стену, на которой с соблюдением всех законов перспективы нарисована дверь. Короче говоря, Дзэн начинается там, где уже не к чему стремиться, нечего приобретать. Нет ничего ошибочнее, чем представлять себе Дзэн как некоторую систему самоусовершенствования или метод превращения в Будду. Как говорил Линь-чжи: «Если человек ищет Будду, он теряет Будду».