Путь, исполненный отваги

Беразинский Дмитрий Вячеславович

В разгар веселья оказалось, что ни у кого с собой нет денег. Намедни кончились.

– Позор! – прошипел Петр. – Конфузия на всю Европу!

Головин подумал, что конфузу и без того предостаточно. Возницын подумал то же самое, потому что они с Федором переглянулись понимающими взглядами, а затем вновь уткнулись в поросятину.

– Алексашка! – прошипел царь. – Друг заклятый, выручай! У тебя всегда есть деньги, ворюга ты наш дорогой!

– Мин херц! – протянул испуганно Меньшиков. – Так последние три дня и так пировали

за мой счет! У меня вчерась последние ефимки ушли...

– Так придумай что-нибудь, майн либер киндер! Иначе дома кочерги отведаешь. В тот момент, когда твои таланты жизненно необходимы, ты начинаешь вилять хвостом! Придумай что-нибудь.

Меньшиков как будто давно этого ждал. Он мигом вскочил со стула и направился в угол трактира. Зашел за перегородку для особо важных гостей (общительный Петр любил трапезничать в общей зале) и исчез там на некоторое время.

– Этот сукин сын придумает! – восхищенно сказал царь, влюбленными глазами глядя вслед приятелю. – Только чует мое сердце, неспроста он туда бросился. Чует, стервец, свою выгоду!

– Умен Данилыч, – произнес Лефорт с акцентом, – умен, но отнюдь не бескорыстен.

Вскорости Алексашка возник снова. Он не торопясь шел к русскому столику, ведя за собой весьма прилично одетого господина.

– Маркиз Кармартен, лорд Перегрин! – представил его Алексашка.

– Лорд Перегрин, маркиз Кармартен, – поправил друга Петр и с удовольствием посмотрел на изящное представление маркиза и лорда. Тот попрыгал на своих козлиных ногах, подмел перьями шляпы пол перед царем, а затем приложился к царской ручке.

– Ну и что, ты мне, собачий сын, сватаешь? – по-русски спросил он у либер киндера.

Заговорил лорд Перегрин:

– Ваше величество, я прошу у вас немного. Право на торговлю табаком в Московии. Единоличного права. Обязуюсь ввезти три тысячи пятисотфунтовых бочек табаку и таким образом покрыть в нем нужду Московии.

Услыхав про «нужду в табаке», Возницын горько улыбнулся, но царь под столом больно ударил его под коленку.

– Ясно! – произнес по-аглицки Петр. – Что вы предлагаете взамен?

– Я имею честь предложить вашему величеству вперед десять тысяч гиней! – самодовольно сказал англичанин.

Маркиз специально назвал цену за табак в гинеях. В гинеях измеряется стоимость земельных участков, породистых рысаков и бриллиантов, но глупые московиты в таких тонкостях разбираться не должны. Прикрыв от наслаждения глаза, он уже считал барыши, когда змий Алексашка тихонько прошептал Петру на ухо:

– Мин херц, запроси тридцать тысяч!

– Ты что, сдурел? – буркнул Петр. – Скажи спасибо и за десять!

– Христом богом прошу, мин херц, скажи тридцать!

Петр вздохнул, немного протрезвел и ответил совершенно ясным голосом:

– Тридцать тысяч, любезный лорд!

Лорд Перегрин опешил от такой наглости. Кто научил этих московитов правилам торга?

Кто мог сказать реальную цену. Придя в некоторое душевное смятение, он принялся торговаться. Сошлись на двадцати тысячах. Конечно, реально такой «тендер» стоил около пятидесяти, но тут уж ничего не попишешь. Не один лорд Перегрин торгует в Англии табаком.

Сделку как следует спрыснули. Спрыснули так, что маркиза и лорда собственные слуги увезли на карете домой очухаться. Двойная царская чара валила с ног любую «неваляшку».

После сытного ленча Петру захотелось проехать в парк, посмотреть на лебедей. Но лебеди в такую погоду сидели в специальных домиках и даже не казали оттуда клювов. Царь пришел в плохое настроение со всеми симптомами нервного тика, от которого помимо Алексашки не мог излечить ни один лекарь. Он приобнял Петра и принялся уговаривать принять нынешним вечером немного женской любви со стороны одной из популярнейших актрис Королевского театра. И правда, Джейн он не посещал уже три дня.

– Марсову потеху мы сменили на Нептунову, – поглаживая царя по плечу, приговаривал Меньшиков. – Нептунову меняли на Бахусову, а Бахуса всегда сменяет Венера. Она завсегда должна быть, мин херц, перед Морфеем, завсегда.

– Кстати, о Венере! – встрепенулся царь. – Ты-то когда свой триппер лечить будешь? Умудрился за три девять земель подхватить хворобу... Лефорта не заразил?

Франц Яковлевич потупился.

– Мы просто спать! – произнес он коряво. Он всегда говорил коряво, когда волновался.

– От просто спать иногда дети бывать! – передразнил его Петр. – Ладно, Алексашка. Вели карету закладывать.

У Джейн они с Алексашкой снова пили и жрали в три горла, пели и танцевали русские песни, Алексашка плясал как бес. Джейн, ожидавшая награды за свои мучения, была неприятно поражена парой сотен ефимков завернутых в носовой платок. Их утром вручил ей Алексашка, присовокупив, что московский царь зело благодарит ее за приятный вечер и не менее приятную ночь. Вообще-то ефимков было пятьсот, но Данилыч рассудил по-своему. «Хватит стерве и двести! – решил он, пряча триста монет в свой кошель. – Занавески могла бы и постирать».

Снова предрассветный сумрак, карета, лошади, плетущиеся «как-нибудь» и обдолбанный кучер, смотрящий вперед до рези в глазах.

– Проклятая страна! – проворчал Петр, выглядывая в окно.

– Воистину, мин херц, – подтвердил либер киндер, почесываясь в паху.

– Да сходи ты к лекарю, – вскипел царь, – и возьми снадобье от этих тварей!

– Нынче же, мин херц, – обреченно вздохнул Меньшиков, – портки в лохмотья изодрал.

– Мне оставишь, – тихим голосом сказал Петр.

Алексашка хотел было улыбнуться, но передумал, боясь возникновения нешуточной марсовой потехи со стороны Государя. Он не забыл давешний свист кочерги, а вспомнив его, вжался в спинку сиденья.