Путь к себе
Шрифт:
Наоборот, все сильнее и сильнее жгло горькое сознание непоправимой беды, и горше всего было то, что не мог обмануть себя и свалить свою вину на другого…
Первый луч солнца кольнул в глаза и заставил зябко вздрогнуть…
Алексей тупо посмотрел на зажатую в руке бутылку, с силой хватил ею о камень. И, стиснув руками поникшую голову, размазывая по виску кровь из пораненной руки, бормотал, не слыша сам себя:
— Что я наделал?.. Что я наделал?..
Глава вторая
СЕРДИТЫЙ
В тесной приемной было людно, но не очень шумно. Разговаривали все, но вполголоса.
Назарыч, как за глаза называли Кравчука на стройке, не любил «шуму попусту». Возможно, потому что сам частенько забывал, каким отменным басом одарила его природа. Впрочем, когда шумели «по делу», Елисей Назарович не обижался и даже, наоборот, ценил тех, кто не боится вслух, а если надо, то и зычно отстаивать свою правоту.
Вот и сейчас из-за обшитой рыжей кошмой двери доносились басовые раскаты. И человек не здешний не сумел бы определить, который из двух противоборствующих басов принадлежал начальнику. По накалу они мало отличались один от другого.
В приемной все смолкли, невольно прислушиваясь.
— …стройку под удар! Авантюра!
— Сидеть сложа руки хуже всякой авантюры!
— Надо же думать, перед тем как говорить! Большая вода ушла!
— Вода еще будет. А дороги нет! И не будет!
— Никто не позволит рисковать уникальным оборудованием!
— На черта нам позволение! Елисей Назарович, давайте еще раз спокойно. Вот промеры, вот прогнозы на июнь…
Рокот басов в кабинете стих. Ожидающие в приемной вернулись к прерванным разговорам. Худенькая девушка с немодной гладкой прической снова застучала на машинке.
Никто не обращал внимания на молча сидевшего Алексея. Он примостился в углу, наполовину скрытый от глаз стоячей, сваренной из отрезков круглого железа вешалкой, на которой висело полосатое зебрового цвета пальтецо машинистки и длинный задубелый брезентовый плащ с оттопыренным капюшоном.
За два года много новых людей появилось на стройке. Никто из ожидавших приема не знал Алексея Ломова, и это избавило его от ненужных вопросов и трудных ответов.
Машинистка Тоня, которая должна была помнить Алексея еще по прежней стройке, видно, не решалась заговорить с ним на людях, и ничто не отвлекало его от собственных тяжелых раздумий.
Он просидел на берегу, пока по тропке над обрывом не потянулись в карьер рабочие утренней смены. Больше всего страшась встречи с Анатолием Груздевым, экскаватор которого выбирал внизу под откосом выемку для левобережной врезки, Алексей поднялся и, далеко обходя всех идущих навстречу, ушел в лес. Слонялся там, дожидаясь начала работы в управлении строительства, хотя комары и особенно разбуженная солнцем мошка донимали до слез.
Он находился в состоянии того совершенного смятения, в котором невозможно даже мысленно отыскать выход из мрака той пропасти, куда сбросил сам себя.
Он все передумал, все перебрал в мыслях…
…То он шел с повинной к ней, к Фисе, понимая, как ни пытался ожесточить себя против нее, что во
И тогда он снова рвался туда, к знакомому порогу, но уже с яростью в сердце, испытывая торжествующую боль и ужас восторга от сознания своей решимости стать мстителем, сразу и судьей и палачом… И тут же останавливал себя горькой усмешкой над собственным бессилием. Бессилием, вызванным страхом от одной мысли поднять руку на нее…
…То бежал — уже в третий раз — на крутой откос берега, туда, где один шаг в ревущую пустоту мог мгновенно избавить его от всех терзаний, разом положив конец всему… Такой исход был особенно заманчив. Так доказал бы он не только всем, но и ей, прежде всего ей, как она была неправа, как она была виновата перед ним. И это доказательство нельзя было бы уже ни опровергнуть, ни оспорить…
Так метался он от порога своего — когда-то своего! — дома до опасной кручи берега, не покидая крохотной полянки, вдоль и поперек исхоженной его ошалелыми от усталости ногами…
И все это время он знал, что пойдет только в одно место, только к одному человеку…
И вот он пришел, сидел и терпеливо ждал нелегкого, нет, не просто нелегкого, а трудного, очень трудного разговора…
На разговор с сердитым человеком, только что кричавшим там за обшитой кошмою дверью, идти было, может быть, труднее, чем решиться на самую отчаянную блажь, из тех, что лезли этой неспокойной ночью в его расхристанную душу. Но он знал, даже не столько знал, как ощущал, — только этот человек может спасти его от самого себя.
Потому что он верил в этого человека. Верил куда больше, чем в самого себя.
В кабинет входили люди и выходили вскоре. Долго за дверью, обитой рыжею кошмой, никто не задерживался. Но на смену побывавшим там и покидающим приемную приходили все новые и новые.
Алексей терпеливо ждал.
Тоня подошла к нему.
— Вы к Елисею Назарычу?
Алексей угрюмо мотнул головой:
— К нему.
— Велел прийти?
— Не велел.
Тоня понимающе кивнула и снова уселась за машинку. Когда вышел очередной посетитель, Тоня загородила дверь и сказала Алексею:
— Заходите, товарищ Ломов!
Алексею сперва показалось, что Кравчук нисколько не изменился за эти два года. Но когда он повернул голову и, сбычившись, глянул исподлобья на вошедшего, Алексей сразу разглядел набрякшие мешки под глазами, по-прежнему острыми и пытливыми. А когда, здороваясь, Кравчук вышел из-за стола, заметно стало, что он здорово погрузнел и оттого словно бы и ростом стал пониже.
Глядя сверху на невысокого, по юношески стройного Алексея, сказал:
— Вернулся.