Путь к себе
Шрифт:
На мгновение зал застыл, потом разом взорвался гомерическим хохотом.
Алексей давно уже спустился с трибуны и уселся на свое место, а зал все еще грохотал…
Вот такой был парень…
Размышления Елисея Назаровича прервал резкий звонок.
— У телефона… — отозвался Кравчук.
— Слышу, что у телефона, горе мое! — со вздохом сказала жена. — Может, хоть ужинать придешь?..
Глава третья
ПЕЧАТЬ И ПОДПИСЬ
Алексей
Отправляя его, Кравчук сказал:
— Поспешай. Там уже разгружают. По рации связаться не удалось. Сенотрусов послал телеграмму, когда еще она дойдет…
А потом, перед самой посадкой в самолет, уже наедине, спросил:
— Ты все понял, Алексей?
— Понял, Елисей Назарович.
— Не все. Потому что я тебе тоже не все сказал. Никто не разрешал мне везти дизеля водой. Теперь понял?
— Сразу понял, Елисей Назарович.
Чего уж тут не понять!.. На крутой риск пошел Назарыч… Либо грудь в крестах, либо голова в кустах!.. «Грудь в крестах» — это, конечно, только для складу, а вот «голова в кустах» — это очень даже точно…
Самолет, разворачиваясь на курс, круто лег на правое крыло. Алексей прижался лбом к холодному стеклу иллюминатора. С высоты река была видна до самой Крутой Луки. Крутыми петлями, местами почти смыкающимися в кольцо, металась она среди беспорядочно переплетенных хребтов. Густо-зеленые волны горной тайги, синея, уходили за горизонт. Темная, почти черная вода курилась дымками туманов. А перед самой Кривой Лукой и сразу после нее на темную ленту реки бросили по шкурке серебристого каракуля. Это сверкали буруны на порогах Большой Шайтан и Малый Шайтан…
Шальные эти буруны всю дорогу стояли перед глазами Алексея. И сейчас стоят… А вода уходит… Правда, в тех прогнозах, что показывал ему Кравчук, сказано, что в конце месяца ожидается горная снеговая вода. Надо кровь из носу, а поспеть к ней!
И Алексей зашагал еще размашистее, словно именно сейчас надо было перехватывать эту спасительную воду.
Гладкая, недавно подчищенная грейдером дорога полого спускалась с горы в прибрежную террасу. Солнце недавно село, и с реки тянуло свежей прохладой. Продолговатое облачко, повисшее над высоким гребнем противоположного берега, еще золотилось теплым светом, а внизу уже сгустились сумерки, и казалось, что крутой скат берега уходит отвесно в воду.
Алексей сломил ветку с придорожной березки и, машинально похлестывая по кирзовым голенищам, пытался заставить себя обдумать: с чего начать, как лучше, как ловчее приступить к организации необычного рейса? Но мысль упорно сворачивала в сторону и тянула его назад, в небесно-голубой коттеджик.
Надо было зайти. Сказать хоть два слова… Каких?.. Надо же знать каких!.. «Как ты мог подумать, что Фиса променяет тебя на другого!» А что еще он мог сказать? Он человек добрый… он может так думать. Или просто утешить, подбодрить… Она-то сама сказала: «Все. А первый… Толя
Внизу на пристани вспыхнули первые, еще не яркие огоньки. Они напоминали, что скоро ночь, и напоминанием своим отодвинули неотвязчивые тревоги.
Сказал себе строго: «Не о том голова болит, Алексей Ломов!» Швырнул в сторону прут, как будто тот был повинен, высекая из жестких голенищ уводящие от дела мысли. И рванул еще быстрее.
По пружинящим сходням взбежал на дебаркадер. Раньше контора пристани помещалась наверху в левом крыле. Поднялся по крутой лестнице. Рывком, не постучав, открыл дверь.
Под табличкой «Начальник пристани», почти достигая ее вихрастой макушкой, сидел Василий Демьянович.
«Повезло! — подумал Алексей. — С этим мужиком можно кашу сварить».
На узеньком диванчике у стены сидели двое в речных форменках. Их Алексей не знал.
Сидевший ближе к столу, щуплый, широколицый, с маленькими глубоко запавшими глазками, взглянул на Алексея и сердито продолжал:
— Хоть десять приказов давайте! Голова у меня одна! А семья семь душ! Пока не подойдет с базы второй кран, тяжеловесы разгружать не буду!
— Опять за рыбу деньги! — вспылил Василий Демьяныч. — Тебе, товарищ Митрохин, русским языком говорят: неисправный тот кран!
— Не я его ломал, — все так же сердито возразил Митрохин. — Пускай ремонтируют быстрее.
Второй речник поддержал его:
— Никак невозможно одним краном, Василий Демьяныч!
— О чем речь? — спросил Алексей, подходя к столу и здороваясь с начальником пристани.
Василий Демьянович небрежно сунул ему руку, — кажется, не узнал его, — ответил с досадой:
— Труса празднуем. В инструкцию уперлись. А когда вовсе кранов не было?..
Митрохин зло перебил его:
— Не ту песню запел, Василий Демьяныч. Нашел на что сослаться. У человека две жилы: одну сорвет, другая выдюжит. А кран, он железный. У него, между прочим, паспорт есть. И там все в точности прописано, чего можно и чего нельзя!
— Это уж действительно так, Василий Демьяныч, — подтвердил второй речник.
На его добродушном круглом лице, густо обросшем бесцветной щетиной, отразилось удивление, смешанное с укоризной: как это — умный человек и таких очевидных вещей не разумеет.
— Дизеля сгружаете? — спросил Алексей начальника пристани.
Ответил второй речник:
— Они самые.
— Однако, я вас помирю, — сказал Алексей. Словно не замечая недоумевающих взглядов, спросил:
— Какая баржа под дизелями?
— Двухсотка, — ответил Митрохин.
— Осадка сколько? Семьдесят?
— Около того.
— Порядок! — сказал Алексей. — Не будем разгружать дизеля. Понятно!
— Ни хрена не понятно!
Василий Демьяныч поднялся и с высоты отменного своего роста спросил довольно грозно: