Путь к Софии
Шрифт:
— Господи! Как же мы здесь пройдем? — прошептала испуганная и растерянная Ксения. — Смотрите! Они несут раненых!..
— Что смотреть! — оборвал ее Бакулин. — Эй, скорее! Ребята, сюда! — крикнул он и, скользя и пошатываясь, побежал помогать санитарам. За ним кинулись и остальные.
Глава 19
Не было в Этрополе такого дома, куда бы Коста ни заходил с одним и тем же вопросом:
— Не заглядывал ли к вам наш земляк, доктор, бежавший из Софии?
И он рисовал портрет красивого, представительного
— Есть тут такой доктор, да!
Или же:
— Доктор? На днях как будто его видел. Он все рассказывал, что ездит по селам, набирает работников.
— Погоди-ка! Каких работников? Он ведь доктор! Он с больными имеет дело.
— Да ты не из тех ли, ну как их там? — порой спрашивали его подозрительно.
— Что вы, из каких еще из тех! Просто брата ищу своего. Потеряли мы друг друга в Орхание. И он словно в воду канул...
Тут Коста по обыкновению присаживался и рассказывал всю историю с начала до конца.
Однажды на постоялом дворе ему сказали:
— Сегодня он был тут!
— Сегодня? — изумился Коста. — Где же он? Говори скорей! Отведи меня к нему, я тебе золотой дам...
Но из дальнейшего разговора он понял, что доктор привел из Лопян человек пятьдесят крестьян. Они нужны штабу Дандевиля прокладывать дорогу в горах. Доктор этот снова уехал, в Брусен, что ли, а вернуться он намеревался в ближайшие дни. Косте показались странными эти разъезды. Клименту вроде незачем здесь ездить. «И раз уже была необходимость набирать крестьян, почему брат не взял с собой меня? — нервничал и злился Коста. — Я ведь такие дела могу делать получше его».
Не оставалось ничего другого, как ждать. И пока ждал, Коста навещал своих друзей из Псковского полка, которые разбили бивак на окраине города.
Он уже знал все про Моисеенко и про Иванова, про Фрола и Тимофея и про Никиту-запевалу. Даже про Мирона Потапыча кое-что разузнал. Он расспрашивал друзей, кто откуда родом и как выглядит их край, женат ли и сколько имеет детей; интересовался торговыми делами — что сколько стоит, и вообще жизнью. Он делал это не из простого любопытства, а от избытка чувств. Да что там, мол, мои невзгоды, я ведь, как говорится, у себя дома, а вот они, бедняги.
Ему так хотелось им чем-то услужить, сделать доброе дело. Он покупал им табак у маркитантов и в других полках. На их деньги конечно, потому что своих-то денег у него было немного и он их берег. Помогал им чинить мундиры. Доставал им мыло, говоря, что рубахи от грязи преют, а если их стирать без мыла, проку от такой стирки никакого... Он и рукавицы достал тем, у кого их не было. А как узнал, что с сапогами дело плохо, раздобыл несколько пар царвулей. Но он сам видел, что это капля в море, и, улыбаясь, обещал им раздобыть в Софии еще...
Он давно уже рассказал им о себе, кажется, все, но это «все» словно бы не имело конца. По вечерам у костра он снова и снова вспоминал, смешно выговаривая русские слова, над чем, правда,
Как-то шутник Фрол его поддел:
— Так что ж, Костя, значит, скоро ребенка родишь?
— Конечно... Жена, известно. Только и без меня тут дело не обошлось... — он подмигнул и спросил: — А твоя женка без тебя обходится?!
Дружный смех огласил лагерь. От соседних костров к ним стали подходить солдаты.
— Это Костя тут? Здорово, Костя! Здорово!
— Здравствуйте, — отвечал он им на приветствия и, обводя всех веселым взглядом, поглаживал свой горбатый нос, словно хотел его выпрямить.
— А ведь здорово он тебя, Фрол, подкусил. Наскочил топор на сучок, — заржал Моисеенко.
А Иванов краснел, словно девушка, и все старался быть поближе к своему недавнему пленнику.
Старый фельдфебель Егоров, сидевший с насупленным унтером Иртеневым в сторонке, вдруг спросил:
— А ты кого ждешь, девочку?
Коста обернулся, встретил его взгляд. Но тут же заметил насмешливое выражение на лице унтер-офицер.
— Девочка будет третьей, — сказал Коста. — Теперь я жду мальчика. Болгарии нужны солдаты... Верно? Вот кончится война, вы уйдете. Кто нас будет охранять тогда от турок?
С того вечера фельдфебель не раз останавливал Косту, спрашивал, нашел ли он брата, а кашеварам, когда его не было, говорил:
— Вы смотрите, полный котелок каши оставьте для нашего брательника...
Только унтер Иртенев оставался его недругом, был по-прежнему неумолим. Коста это знал и тысячу раз сожалел, что не промолчал насчет злополучной лиры, — может, она просто выпала из кошелька...
Утром 13 декабря Косту разбудил шум на улице. Он выглянул в разбитое окно и увидел, что проходит кавалерия. Он глядел на нее, и все его существо наполнялось радостным волнением. «Пускай идут, пускай идут, — думал он, следя за рядами рослых сильных кавалеристов, ритмично покачивающихся в седлах. — Как же это их называл Климент? Тех, которые все как на подбор, рослые? Уланы или, может, драгуны? Э нет, у этих длинные ружья, а у улан покороче. Гусары вроде бы ружей вовсе не имеют... Нет, что это гусары, я не вполне уверен, пожалуй, это драгуны!»
Он испытывал мальчишескую гордость, определяя рода войск. И еще ему показалось, что есть какое-то особенное счастье в том, что ты улан, или гусар, или гренадер, или драгун. Ему нравились и казаки и артиллеристы. Только пехота казалась ему родом войск пониже. Но это не относилось к псковцам, ничего, что это был самый обыкновенный пехотный полк — его Коста ставил выше гусар, даже выше гвардейцев... выше всех... «А это, конечно, драгуны, — в полной уверенности думал он и вспоминал, что ему рассказывал о драгунах Климент. — Ну этим, пожалуй, легче всего… Они и на лошадях, они и из ружей стреляют издалека и не встревают в рукопашный бой», — рассуждал Коста, пока перед ним проходил кавалерийский полк, а затем одно за другим потянулись орудия какой-то батареи.