Путь к Софии
Шрифт:
Консул рассказал о своей последней встрече с этим великим человеком, которая произошла шесть лет назад.
— Наши отцы были врачами и добрыми друзьями, — начал он. — Но прошло столько лет! И мы выбрали такие разные дороги! Но вы не знаете Гюстава! Он сразу перебросил мост и над годами и над славой! — И Леге обстоятельно и очень интересно рассказал о своем последнем пребывании в Круазе, которое — увы! — завершилось печально... — Одним из тех страшных губительных припадков эпилепсии, которым бедный Гюстав был подвержен еще с детства! — заключил он.
Его рассказ сильно подействовал на Неду.
— По правде говоря, я до сих пор не могу сказать, какие чувства вызвала во мне эта несчастная Эмма! — горячо говорила она, обращаясь то к Леандру, то к его матери. — Такая мучительная жажда бежать… порвать с пошлостью провинциального мирка... Мирка аптекаря Омэ... Она задыхалась в нем. Как звали того, второго — Лере? Я уже забыла имена...
— Напротив! Я удивлен, что вы так хорошо их помните... Да, Лере.
— Вот эти двое. И особенно ее муж, доктор Шарль Бовари! Бездарный, пустой, апатичный. И такой скучный, такой отупляюще однообразный. Невозможно не посочувствовать ей! Но невозможно и не осуждать ее... Ведь как обманчиво и призрачно то, чего достигла Эмма ценой стольких низостей и преступлений! Пока она сама себя не наказала в конце концов! Помните Родольфа? Его хлыст с золотой ручкой. И второго — студента...
— Леона.
Но ей не нужна была подсказка. Она благодарно улыбнулась Леандру, а глаза выдавали ее чувства. Она была счастлива, что ее слушают с таким вниманием, горда тем, что нашла возможность доказать...
— В сущности, этот Леон ничтожный человек. Пустышка. Трус в любви! — неожиданно сказала Неда и сама удивилась себе и удивила Леандра.
Он оцепенел и внимательно вгляделся в нее, вспомнив намеки Позитано. Ему показалось, что такую характеристику Леону — образную и меткую — могла бы скорее дать Марго, а не Неда. Но тут же он возмутился, что позволяет себе сравнивать их.
Но мадам Леге была очарована. Она всплеснула сухими ручками и воскликнула:
— Как хорошо вы это сказали, моя милая! Мы, женщины, всегда предпочитали сгореть в огне. Ах, молодость, молодость!
— Но разве ужасная судьба Эммы Бовари не знаменательна, сударыня?
— Может быть, и знаменательна. Но в каком смысле, моя милая?
— Я хочу сказать... Это судьба женщины! Крик ее души. Право женщины на то, чтобы ее признали человеком. Равной!
— О моя дорогая! Я просто приятно удивлена! — сказала наконец мадам Леге и посмотрела на сына. — Признаюсь, я не ожидала услышать такое здесь, в этом городе. Я непременно должна написать об этом госпоже Тюрго! (Госпожа Тюрго была одной из парижских знаменитостей, страстной поборницей женского равноправия.) А может быть, это дойдет и до ушей господина Флобера? Правда, Леандр? Как одна здешняя...
Консул, опасаясь, как бы мать не сказала чего-то неуместного, поспешил ее прервать:
— Вы забываете, мама, мадемуазель Неда воспитывалась в Вене. Вы знаете, что здешняя почва неблагоприятна для феминистических идей... Разумеется, господин Задгорский передовой человек, — тотчас поправился он. — Я рад, я счастлив, что вы привили
Приветливо улыбнувшись удобно расположившемуся в кресле Радою, он попросил Филиппа передать отцу содержание их разговора. Но не успел Филипп этого сделать, как мадам Леге, взглянув на часы, испуганно воскликнула:
— Бог мой! Что случилось с супругами Позитано? Я в самом деле начинаю беспокоиться!
— Может быть, в последний момент произошло что-то непредвиденное, — сказала Неда, недовольная тем, что мадам Леге переменила тему разговора.
— Странно, но у меня какое-то предчувствие... Леандр, ты бы послал за ними фаэтон. Они опоздали уже на целый час!
— Их просто задержал дождь, мама!
Словно в подтверждение его слов раздался звонок, и Сесиль — до сих пор она стояла у балконной двери и смотрела, как дождь барабанит по крышам домов, — кинулась в прихожую следом за лакеем.
— Они! Синьор Витторио и синьора Джузеппина! — возвестила сияющая девочка, прибежав назад.
Вслед за ней в широких дверях появились супруги Позитано. Маркиза, на целую голову выше своего мужа, все еще красивая женщина, в строгом темно-красном платье для послеобеденных визитов, которое — увы! — не могло скрыть ее полноты, и маленький маркиз, как всегда оживленный, подвижный, веселый и сияющий улыбкой.
— Тысячу извинений! — воскликнул он, подойдя к столу. — Меня взяли в плен... О мадонна! Как я мог даться в руки этой банде... И я был наказан, уверяю вас! Нет, нет, это будет уж чересчур, если и вы меня накажете, — говорил Позитано, весело поблескивая своими глянцевитыми глазками, здороваясь со всеми по очереди и целуя руки дамам.
— Но кто вас взял в плен? Какая банда? — раздался среди веселого смеха голос мадам Леге, когда все расположились вокруг стола и Жан-Жак появился с кофе для новых гостей. Мадам Леге не забывала, в какой стране она находится.
— Кто? Майор!
— Майор?
— Майор Сен-Клер, сударыня!
— Такой милый джентльмен! Вы шутите, разумеется!
— Если вы это называете шуткой!
— Твое счастье, Леандр, что ты вовремя вернулся с этой экскурсии.
— Я все же не понимаю, Витторио! Как это ты позволил себя уговорить!
— Но если у майора такая союзница, как миссис Джексон, мой милый... Ты же знаешь миссис Джексон!..
— Разумеется, не обошлось без этой миссис Джексон! — заметила его жена.
— Драгоценная Беппина! — И маркиз сделал трагикомический умоляющий жест.
Все рассмеялись, даже Радой, хотя и не понял, в чем дело, — Филипп, услышав имя американки, забыл о своей обязанности переводчика.
— О, миссис Джексон была в таком чудесном настроении! Поедемте! Посмотрим укрепления! Понаблюдаем! — словоохотливо продолжал Позитано, бессознательно желая поддразнить жену. — И барон... И еще капитан Амир, что к ней прилип... Разве я мог испортить компанию? Можно ли меня за это бранить? И вот мы ездили и смотрели укрепления, деревни. Хорошо еще, что погода испортилась, а то американка, того гляди, решила бы там заночевать! — заключил он, и снова все рассмеялись, но смех Джузеппины и Филиппа звучал неестественно.