Путь к Софии
Шрифт:
— Ну да, конечно, я ожидал увидеть именно тебя! Уже второй раз мне говорят, что объявился какой-то болгарин, врач... Ну, здравствуй! Здравствуй, Климентий Славич! — вылезая из желтой военной брички, кричал, размахивая длинными руками, сутулый молодой человек с бородкой, в офицерской шинели.
— Это вы... ты!.. Аркадий! Голубчик! — растерянно пробормотал Климент, узнав старого приятеля.
Они крепко обнялись и расцеловались. Это не удивило солдат, стоявших рядом. На улицах городка часто происходили неожиданные встречи. Люди заключали
— Ну, рассказывай, рассказывай! Что там? Ты в самом деле из Софии?
— Ты меня огорошил, доктор Бакулин! Настоящий допрос учиняешь. Погоди-ка, да не перешел ли ты на работу в разведку?
— Верно! Точнее, разведка подкидывает мне работенку, — расхохотался Бакулин, блеснув белыми зубами.
— Не понимаю, дружище.
— Да тут и понимать нечего. Просто полковник Сердюк, так сказать, мой пациент. Очень милый человек, не правда ли?
— Очень милый, — подтвердил Климент, и по спине его пробежали мурашки.
— Впрочем, тебя поминали и другие. Я знаю там всех.
«Там» означало штаб, и Климент так это и понял.
— Теперь там все страдают от диспепсии, — продолжал Бакулин. — Это стало уже модой. А меня почему-то произвели и специалисты по этой части, и я теперь тоже в моде! А вообще я здесь с Красным Крестом. Мы недалеко, верстах в двух от города... Да ты лучше расскажи, как перемахнул через Балканы. Рассказывай! Или вот что, давай полезай сюда, я отвезу тебя к нашим.
— Но я должен вернуться во Врачеш!
— Да пошли ты его к дьяволу, этот Врачеш!..
— Извини, не могу. Меня там ждет брат!
— Но не убежит же твой брат! Поехали, поехали! Поговорим, выпьем. И увидишь — знаешь кого? Карла Густавовича!
— Папашу?!
— Да, нашего Папашу. И Григоревич с нами, помнишь, со старшего курса? Все старые друзья!.. Хотя, впрочем, вы, кажется, недолюбливали друг друга?
— Теперь я всех вас люблю, Аркадий! И как же мне вас не любить — друзья, братья, пришли к нам...
— Ну, садись же, Климентий! — тащил его Бакулин, он тоже расчувствовался от воспоминаний. — Да, я забыл тебе сказать, с нами Ксеничка! Ты помнишь Ксению?
— Бенецкую? — переспросил удивленно Климент, усаживаясь в бричке.
— Да, наша Ксения Михайловна, братец, теперь высоко взлетела! Такова жизнь! — философски заметил Бакулин, увидев, что приятель насмешливо поджал губы.
— А что Олег? Он не с вами?
Олег был их другом, и для Климента его имя всегда было связано с именем Ксении.
— Олег где-то под Бухарестом. С армейским госпиталем.
— Пишет?
— Прежде писал. И вообще... Поехали, Степан, погоняй! — крикнул Бакулин белобрысому солдатику-ездовому. — Ну, теперь рассказывай ты, и все по порядку!
Аркадий Бакулин был не первым знакомым, которого Климент встретил здесь в эти дни. Но Аркадий Иванович был для него молодостью, студенческими годами, он напомнил ему и песни под гитару и бесконечные разговоры в белые ночи. И
Но прежде всего надо было рассказать о себе самом. И Климент принялся рассказывать. Он увлекся, как когда-то, взволнованно жестикулировал, улыбался то весело, то печально, как настоящий русак. Если бы его сейчас увидели братья, которые никогда и не представляли себе его таким, они бы сказали, что он делает это нарочно.
— А как твой орден? — спросил Бакулин, протягивая ему папиросу.
— Орден? Да брось ты...
— Как это так, брось? Разве Гурко не обещал?
— Его превосходительство, я знаю, представил нас. Но, друг мой, разве может быть для меня большая награда, чем то, что мое отечество станет свободным?!
Бакулин сочувственно улыбнулся. Они уже выехали из города. И хотя то тут, то там еще виднелись неогороженные дворы и среди них непобеленные домишки, и дети, и женщины, но впереди уже простиралось белое поле, перерезанное вдали темной грядой холмов. Слева, параллельно покрытой грязью дороге, по которой непрерывно двигались растянувшиеся колонны солдат, выстроились в ряд палатки. В конце ряда ротные трубачи усердно упражнялись на своих инструментах. Неподалеку дымили походные кухни. По другую сторону палаток виднелись серовато-коричневые каре взводов. Солдаты маршировали на снегу, смыкали и развертывали шеренги, словно на параде, и офицеры в коротких шинелях бегали возле них.
— Это Преображенский. С этим полком, можно сказать, мы уже почти породнились. Это тебя удивляет? Ну тогда спросишь об этом Ксению.
— А что Ксения? Они давно разошлись с Олегом?
— С тех пор, как нас в Плевене пристегнули к гвардии!
Климент весело рассмеялся.
— Ну, тогда ничего не попишешь, тебе придется примириться с этим, Аркаша. В конце концов, гвардия всегда имела преимущества! Ты, кажется, когда-то был влюблен в Ксению.
— Я этого не скрывал в отличие от тебя...
От неожиданности Климент растерялся.
— Глупости, — сказал он, помолчав немного. — Я за дружбу, дорогой. А ты, как вижу, еще и сейчас ревнуешь. Признайся, не скрывай!
— Извини. На этот раз ты промахнулся. И вообще если даже я и влюблен, то нет смысла рассказывать тебе... ведь ты ее не знаешь. Скажи-ка, упоминал ли его превосходительство в твоем присутствии что-нибудь относительно похода? — поторопился перевести на другую тему разговор Бакулин. — Я слышал, что главнокомандующий одобрил его план.
— Нет, не знаю... Но ты понимаешь, что это означает для меня, Аркадий?
Бакулин задумчиво смотрел на солдат, которые двигались рядом с ними.
— Худо дело, Климентий, худо, — произнес он.
Климент испуганно обернулся к нему.
— Что такое?
— Погляди на них. Все в таком положении. Нет сапог. Нет полушубков. Не говоря уже о провианте. И это никакая тебе не самоновейшая болезнь, друг мой, а обычная застарелая интендантская хворь. А что будет, когда начнем? — Бакулин говорил с огорчением и явной неприязнью к кому-то и к чему-то, но к кому именно, не называл.