Путь слез
Шрифт:
– Слушай ты, толстяк. Ты будешь делать то, что я скажу и когда скажу. Ты теперь один из нас, ничуть не лучше. Ты нам не господин. Ты будешь шагать в хвосте колонны, и смотри, чтобы твои вялые ноги поспевали за всеми. Будешь получать столько пищи, сколько я скажу, и мне плевать, болит у тебя в животе или нет. Хоть одна жалоба хоть одно недовольное слово дойдет до моего слуха, – и я прогоню тебя. Ты понял?
Кроткое лицо Георга затрепетало и залилось краской. Он слабо улыбнулся и почтительно кивнул.
На следующий день Петер уже бодро шагал на своем обычном месте следом за Вилом, бок о бок с верным Соломоном. Он приподнял подбородок и выставил
– А сейчас, Карл, милый мальчик, мне выпала прекрасная возможность предложить тебе еще одну загадку.
Карл выжидающе улыбнулся.
– Эту особую загадку я представлю тебе в нескольких частях и, посмотрим, разгадаешь ли ты ее, прежде чем услышишь последнюю подсказку. Да и, должен тебе признаться, отрок, что только ныне начинаю я во всей полноте осознавать суть отгадки, а сей сомнительный успех приходит после многих лет размышлений. Итак, начнем. Ты готов?
Карл кивнул.
– Отлично. Вот первая подсказка:
Куда душе цветка лететь, Когда окончен путь? Где тень заснеженных деревьев Мечтает отдохнуть?Карл поморщился.
– Так что, – довольно продолжил священник, – когда тебе понадобится другая подсказка, спроси, и я тебе ее дам!
Вил повернул голову к брату и священнику, но взгляд его упал на сестру. Он еще более замедлил шаг и внимательно разглядел ее, исхудавшую и изнуренную, и как неуклюже подгибаются ее колени. «Она выглядит такой уставшей, – подумал он, но не проходило и часа, как она вновь и вновь весело улыбалась ему и помахивала рукой. – Если бы остальные жаловались столь же, как она». Она всегда старалась ободрить других, а сама часто отходила от дороги, чтобы собрать диких цветов.
В мыслях вдруг возникла картина, как она лежит, распростершись, на той проклятой груде тел, и пламя, извиваясь и охватывая все вокруг, подбирается к ее безжизненному телу. Боль пронзила сердце брата. Холодный пот сковал кожу, и мальчик с трудом сдержал слезы. Закаленная годами страдальческого детства, его настороженная душа не до конца загрубела, и ее нежнейшие участки яростно сражались с черствостью, рожденной мрачным недоверием к миру. «Мария непременно умрет в походе, – подумал он, сжав кулаки. – Я знаю, Бог убьет ее. Все самое прекрасное быстро умирает. И цветы по весне, и краски неба на заре, все… А если смерть пощадит ее, жизнь превратит милую девочку в чудовище, каким стала наша… мать».
Карл, по мнению Вила, носил облик выдохшегося, но вечно преданного пса: всегда на месте, всегда работает, редко жалуется и отзывчив. Круглое, румяное лицо, казалось, не прекратило гореть искренним участием, но он также тощал, и, прежде ясные, глаза все реже вспыхивали радостью: постоянное томление взяло свое и угашало его дух.
В хвосте колонны плелся Томас, всегда один и на расстоянии от остальных. От его жесткого нрава на душе становилось тяжело, а скрытность и угрюмость лишили его дружбы и братского участия среди спутников. Он редко упускал возможность пожаловаться, и всегда был наготове подкинуть Вилу новые причины для сомнений. Черные глаза его отслеживали павших духом и нерешительных, и вскоре все видели, как он поражал новую жертву, нашептывая ей о разочаровании. В последнее время
Петер же продолжал верно следовать с возлюбленной паствой, умело скрывая от них мрачные опасения, которые лишали покоя и его душу. В самых потайных уголках разума он отчаянно сражался с сомнениями, которые все сильней охватывали его. «Что мне сказать об этом своем Боге? Одного Он спасает из колодца, так почему не других от лихорадки? Этих Он спасает от голода, а тех нет… почему?»
Его седая голова кружилась, мучимая беспорядочными мыслями, а позади него послушливо шагали его ничего не ведающие, возлюбленные дети. Временами они жаловались, но не так часто, как им действительно приходилось туго, и предпочитали искать силы внутри себя и извне. Всегда щедрый Георг не преминул мимоходом выдавить поспешную улыбку, перебирая тяжелыми ногами. От него-то и слова не слышали, а только запыхавшееся бормотание. Милый Лотар, ослабевший и часто путешествующий у Вила на плечах, успокаивал сердца ласковым пением. Другие, подобно крошке Анне и верным Ионам, продолжали путь с усердием, что умилило бы самых закаленных христианских рыцарей.
На следующий день крестоносцы завернули за поворот пыльной дороги и остановились, чтобы присмотреться к тому, что предстало их взору. Верный товарищ, Рейн, вдруг усеялся плоскодонными баржами и одномачтовыми лодками. На одном берегу женщины собирали тростник для плетения, а вдоль другого – расположились рыбаки, проворно и далеко закидывая своими мощными руками тресковые сети.
– Смотрите, вон там, – показал рукой Лотар. – Должно быть город поблизости. Видите, сколько людей на дороге.
Дети всматривались в неясные очертания страсбургских стен на том берегу. Длинное шествие из телег и наездников, идущее по дороге от переправы, выглядело как множество крошечных фигурок.
– Верно, – ответил Петер, – и впрямь, город и есть, притом город хороший. Ах, если бы вы смогли насладиться им изнутри, его рынками и ярмарками, обилием яств, прекрасными домами и храмами. – Петер обнял Карла и Иона-первого и поведал о временах странствований по сим местам. Он рассказывал об огромном базаре, заполненном товарами с Востока: шелками и благовониями, специями и удивительными изделиями из серебра. – В богатых домах со стен свисают прекрасные гобелены, а женщины украшают себя чистейшим золотом. А вино – ах, какое это вино! Говорят, на базарах ныне вовсю торгуют новомодными принадлежностями, которые благородные граждане покупают для своих одежд. Зовутся они пуговицами.
Дети выжидали объяснений.
– Как мне рассказали, пуговицы бывают круглыми и квадратными, из резного дерева иль меди, и ими края туники крепко сцепляются на груди. Умно придумано. Их пришивают с одного края, а продевают в дырки на другом крае платья.
Дети рассмеялись.
– Пуговицы, – кривлялись они. – Может достать парочку Георгу на панталоны?
– Ну-ну, не смейтесь над нашим другом Георгом, – улыбнулся старик и продолжал говорить о городских менестрелях и жонглерах, шутах и паяцах, которые заставляли смеяться до слез как крестьян так и знатных. – Дети мои, помните, что веселье принадлежит как принцам крови, так и нищим. Когда мы, люди, смеемся, мы смеемся без оглядки на чины и положение, ибо смех наш – не смех господина или слуги, благородного или простолюдина, а смех творений, созданных по образу Бога, Который также смеется. Удивительно сие – видеть, как одинаково солоноватую слезу утирает и шелковый рукав бюргера, и холстяной крестьянский рукав.