Путь в рай
Шрифт:
Не переставая кланяться, Амад задом вылез на залитую солнцем галерею и, утерев пот и слёзы, отправился в обратный путь. Заветную глиняную табличку он намертво зажал в кулаке.
«Вот оно как у них тут! Культура!» — подытожил он, выбравшись на улицу и с облегчением оглядываясь на высокие стены дворца. «Кучеряво живут! Ни тебе железа в пузо, никакой кровищи, даже пятки целы — как будто никому не интересно сколько у него денег на самом деле. Рук не марают! Высший свет!»
Недёшево достался пропуск-баасы. Но что поделаешь: пора привыкать вести дела в этом самом высшем свете.
На оставшиеся две серебрушки
Глава 6. Самые честные намерения
Сначала шли широко, толпой. Вдоль обочин носились всадники, передавая последние приказы, бегали стражники, проверяя баасы идущих с караваном и сбивая их в длинную цепь. Несколько раз ему пришлось предъявить свою баасы, и стражники отступались от оборванца с арбой и двумя спутниками. Вот когда Амад похвалил себя за предусмотрительность! Глядя на неудачников, не имеющих заветной таблички, на их вытянутые физиономии, на то, как они уныло плетутся в самый конец каравана, не охраняемые никем, он гордо ухмылялся. Вот то-то! Не зря были траты, пот и слёзы — вот она, его баасы! На ней вместе с глиняным оттиском Толтам-бей изобразил три чёрточки и кружок — это означало, что пропуск дан на троих и одну повозку. С собой он взял Казима — за надёжность, и Хадада — за то, что тот не любил уступать в драке. Женщина не в счёт.
Скоро небо посветлело и факелы погасли. Из непроглядной темени выступили сероватые очертания деревьев, каких-то зарослей, слышалось блеянье коз, и светились огни в крестьянских домах: хозяйки ставили хлеб.
Восточные окрестности Тара были совсем не такими, как южные: вместо голых такыров, заметаемых песком, здесь потянулись поля хлопка с тёмными коробочками, кое-где вспушённые белым, на пологих холмах теснились виноградники, наливались янтарной спелостью абрикосы и умопомрачительно пахли тарские чёрные персики.
Крестьяне уже копошились на полях и чувствовали себя спокойно, не поднимая глаз выше своей мотыги, — чужие дела их не интересовали.
Привычным взором Амад оценил обстановку и наметил было пару садов, окружённых узкими канальцами — арыками. Но тут глаз его резанул красный войлочный колпак ханского стражника. Вот один. Вот ещё один! Стоит в тени, вроде бы лениво, а сам следит за каждым движением караванного люда. Так вот оно в чём дело! Вот он «оплот благоденствия» и «защитник верных»! Тут стража на каждом шагу — скрутят, не успеешь этим персиком подавиться.
Бережёт Сурхан-Саяды свои владения, железной рукой наводит порядок.
При виде очередного красноколпачника, торчащего на границе поля, кольнула Амада неприятная мысль: а что мешает повелителю Тара устроить то же самое на южной окраине? Выкопать колодцы, разбить сады, поставить терпеливых осликов у поворотного колеса водокачки, и будут стражники таскаться от южных ворот до самых старых развалин, до самого Убежища… Что тогда делать
Но уже разонравились и сады, и сытые дехкане.
Амад решил подумать о приятном. Нащупал в поясе твёрдый кругляш динара. Он, его единственный золотой, да несколько медяков — вот всё, что осталось от недавнего богатства. По две медных монеты было роздано дадашам с наказом ждать его с мешком золота через шесть дней; купили арбу — хорошую, с толстым войлоком, чтобы женщина не набила себе синяков, — о таком товаре надо заботиться, зачем самому ломать цену? Туда же, в арбу, уложили припасы. Но на этом траты не закончились: ведь надо будет заплатить дорожный сбор и въездную пошлину в Такаджи, да там хоть день пережить надо. Денег — в обрез.
Ничего, как-нибудь всё устроится.
Расставаться с золотым Амад не хотел. Вот и сейчас — трогать его даже через ткань было очень приятно. Почти так же, как себя — там, внизу. Твёрдый тяжёлый динар! Сразу чувствуется — этот золотой не привык быть один, скоро он приведёт за собой стаю таких же увесистых кругляшей!
На одной стороне монеты была какая-то выпуклая вязь. Амад чувствовал её, но достать, рассмотреть не решался. Увидят — отберут или украдут. Не мешало бы спрятать динар получше, в потайное местечко (Амад поёрзал в седле). Но во-первых, какое же оно потайное, когда о нём все знают и любой разбойник первым делом велит тебе скинуть штаны и присесть на корточки — тут уж не утаишь! А во-вторых, он не был уверен, что удержит в себе кругляш. Конечно, умельцы-ремесленники делали специальные футлярчики с хитро закручивающейся крышкой для ценных вещей и даже украшали их совершенно ненужной резьбой, а то и драгоценными камнями. Вай, как пользоваться такой штукой — они подумали или нет? Но футлярчик, даже самый простой, стоил немалых денег и потому, погладив монету ещё раз, Амад решил оставить всё как есть.
Кстати, о футлярчиках.
Амад слегка придержал Насими.
Где там его женщина? Как бы кто не позарился! Ей стоит только глаза поднять — как кипятком ошпарит, любой разума лишится, есть-спать перестанет, только и будет думать, как получить такую на ложе.
Амад это точно знает. Он тоже целую ночь не спал, всё думал, как отвести женщину в ближайший закоулок и там, в тени чинара, использовать как только захочется, исключая, конечно, порчу девства, если таковое имеется. Но уединиться не получилось: везде горели костры, сновали люди, слышался смех и песни. Атмосфера в городе напоминала праздничную, что очень нравилось Амаду, но в то же время мешало его планам. Так и осталась пленница неосмотренной, если не считать мелькнувшей узенькой пятки, когда она усаживалась в арбу.
Там и просидела неподвижно всю ночь, глядела прямо перед собой — ресница не дрогнет. Пить и есть не просила. Но Амад всё равно дал купленную специально для неё миску тёплого супа-лапши, дал изюма, орешков, крепкого чая. Пусть женщина будет довольной и весёлой. Пусть сохранит товарный вид. А он удовольствуется чаем с лепёшкой.
Вот и сейчас женщина сидела в арбе неподвижным тёмным столбиком, завёрнутым в тёмную чарши, и глаз не поднимала.
Интересно, подумал Амад, как она делает свои дела? Ни разу не дала понять, что ей надо под кустик. Или у женщин так и положено?