Путька
Шрифт:
— Я думал, ты с ним дружишь, — сказал Маринкин брат.
— Ага! Мы с ним очень дружим.
— Не понимаю, — сказал Маринкин брат. — Чего же ты радуешься, что твой друг на ёлку не попадёт?
А я разве радуюсь? Я совсем не радуюсь. Маринкин брат меня не понял. Может, он Димку хочет с собой взять? А меня не хочет? Димке во Дворце пионеров мою шапочку отдадут. Там всегда на ёлке шапочки дают. Всякие. Красные. Бумажные. А я буду дома сидеть…
— Чего губы надула? — сказал Маринкин брат. — На автобус опоздаем.
Я стала одеваться, пока он не передумал.
Путька проводил нас до автобусной остановки.
Автобус маленький. У него всего одна дверь, и все в неё сразу полезли. Путька обиделся, что я от него уезжаю, и начал прыгать на трёх ногах. Но я уже не могла вернуться. За мной Маринкин брат приехал!
Он меня к себе на колени посадил. Столько детей откуда-то взялось! Они мне в окно мешали смотреть. Один мальчик плакал. Как будто дома нельзя наплакаться? Обязательно в автобусе.
Все брали билет и говорили друг другу, куда едут и зачем. Но из-за этого мальчика ничего нельзя было разобрать. Вдруг он замолчал, и мы сразу поехали.
Я посмотрела в окно, а окно всё белое. Только маленький кружочек чёрный. Мне его Маринкин брат надышал. И в кружочке Путька бежит. Так скачет на четырёх ногах! Я ему рукой помахала, но он уже отстал. Почему он так быстро отстал?
У меня в горле защипало. Тут мальчик, который напротив, опять заплакал. Во весь голос. Ему, наверное, уже пять лет, а он так ревёт. Он хотел грузовик с собой взять, а ему не разрешили. Подумаешь — грузовик. У меня Путька остался, и то я не плачу.
— Уберите вашу девочку, — сказала мама мальчика. — Она меня пачкает валенками.
Я подумала: кому она это сказала? А она Маринкиному брату сказала. Хотя я её валенками не трогала. У меня ноги совсем в другой стороне. Я ей хотела объяснить, но этот мальчик так плачет!
— У вас всегда мальчик такой крикучий? — спросила я.
Тут мама мальчика обиделась. Она стала говорить, что вот её-то мальчик хороший. А другие дети очень часто невоспитанными растут, хотя мамы у них научные работники.
— Хочешь, я тебя нарисую! — сказал Маринкин брат.
Я ему сначала не поверила. Как же он нарисует, когда карандаша нет?
И бумаги? Но Маринкин брат, оказывается, на окне может рисовать. Он ткнул пальцем в стекло, и сразу вышел нос. Потом вдруг глаза. Чёрные. И толстые палочки — брови. Как у Дзахова. Нисколько на меня не похоже! Тогда Маринкин брат чёлку нарисовал и бант сверху. И все увидели, что это я.
И мальчик, который плакал, тоже увидел. Он сразу захотел, чтобы его мама тоже нарисовала. Чтобы на него было похоже. Но мама мальчика совсем не умеет рисовать. У неё всё вышло
— Копия, — сказал мальчику Маринкин брат. — Ты когда плачешь, то воо-оот такой кривой.
— Почему? — спросил мальчик.
— Потому что рёва, — сказал Маринкин брат.
И вот мы уже приехали.
Маринка ничуточки не изменилась. Она сидела под ёлкой — она там притаилась, а потом ка-ак прыгнет на меня. Я никак не ожидала, что она так прыгнет. Я её искала в стенном шкафу. А она под ёлкой. Вот хитрая!
Такой ёлки я даже в институте не видала. Она вечнозелёная. Сколько угодно может стоять. Маринкин брат сказал, что это син-те-ти-чее-ка-я ёлка. Такой даже в лесу нет. С неё нельзя иголки обрывать. А если иголку пожевать, она и не кислая вовсе.
— Где же она растёт? — спросила я.
— Её в лаборатории вывели, — сказала Маринка.
Елку — и вдруг в лаборатории! Делали разные опыты, и потом у них получилась ёлка. Может, когда-нибудь и у мамы получится. Витамины она вряд ли найдёт, а ёлку — вполне возможно. Тогда ёлка у нас круглый год будет стоять!
Я всю ночь под син-те-ти-чес-кой ёлкой спала. На раскладушке. Мне разные сны снились. То будто мы с Путькой на лодке плывём по большой-большой реке, а кругом снег. То будто я на маму в очки смотрю, а это не мама совсем, а человек с Луны. И он меня на руках держит.
А утром мы в парк ходили. Мы там катались на пони. Это такая маленькая лошадка. Она очень мало ест и поэтому никогда не растёт. Правда, мою булку она всё-таки съела.
Потом Маринкин брат купил нам эскимо. Он сначала воды два раза выпил, с сиропом. Но ему почему-то всё было жарко. Тогда он сказал:
— Давайте съедим мороженое, на мою ответственность!
И мы съели. Так вкусно было! Варежки немножко мешали, а без них холодно. Но в варежках мороженое есть даже интересней. Мы ещё попросили, на его ответственность. А он больше не дал. Он сказал, что если мы заболеем, то его дома самого съедят.
Потом мы ещё пончики съели. С вареньем. Маринка очень любит с вареньем. И тут мы сразу так захотели обедать! Мы домой прямо бежали.
Маринкина мама сказала, что главное — соблюдать режим. Вот у нас полдня маковой росинки во рту не было, поэтому мы едим с таким аппетитом. А если бы мы какой-нибудь ерундой перебили аппетит, нас бы за стол не усадить.
Конечно, у нас маковой росинки не было! Мы только мороженое съели. И пончики.
Мы хотели ещё на финских санках покататься, но уже наступил вечер. Он сегодня очень быстро наступил. Сразу во всей квартире стало темно и на ёлке зажгли лампочки. Они разноцветные. Какие хочешь, даже синие. А одна — прямо в звезде.
А ПУТЬКА ВТОРОЙ ДЕНЬ ГОЛОДНЫЙ…
Я у Маринки будто давно-давно живу. Всегда. Так я привыкла. И вдруг дверь зазвонила — дззз! Мы думали, Дед Мороз пришёл. И сразу побежали открывать.