ПЯТЬ НОЧЕЙ
Шрифт:
Я рассмеялся: ты хотя бы из лужи выберись.
Приблизившись к золотистому исполину, я не нашёл ни лестницы, ни кнопки от лифта и, задрав голову, заорал, будто звуку тяжело было карабкаться по вертикальной стене.
– Эй! Кира! Ты что там забыла? Спускайся.
Над соломенным парапетом появилась голова.
– Отсюда рассвет лучше видать. Залазь. С той стороны есть уступы, по ним можно забраться, – весело ответила Кира, указывая рукой мне путь.
Пару раз скатившись с соломенной горки, чертыхаясь, отплёвываясь, под уморительный смех Киры, я всё же забрался на вершину горы и, чуть отдышавшись, плюхнулся
– Ну, ты место нашла! Сырость, солома колючая, жуки всякие пристают. А тебе хоть бы хны. Ты и по жизни так шагаешь?
– А я не обращаю внимания. Просто иду дальше. У каждой напасти свой срок жизни, и я их просто переживаю, – с будничной простотой ответила Кира.
Я скептически покачал головой. Постепенно стало уютней. Матрас принял форму тела, под голову лёг Кирин рюкзак, а её голова устроилась на моём плече. Не то что бы она прижалась, нет. Её голова просто нашла подушку. Но это же всё-таки моё плечо. Я разомлел от тёплых мыслей, закрыл глаза, и мне почудилось, что я уже был на этом сеновале, в этот утренний час, и что девушка, устроившаяся рядом, сейчас начнёт щекотать меня соломинкой.
Я заулыбался своему предвидению и, нарушая череду событий, зарылся в стог.
– Ты что делаешь? От мух, что ли, прячешься? – хихикнула Кира, стряхивая солому с моего лица, – ты так всю красоту пропустишь.
– А на что тут смотреть-то? Звёздно-полосатым небо уже вряд ли будет.
– Дурачок, – усмехнулась Кира, – какие звёзды? Уже рассвет. Вон туда смотри.
Она вытянула руку, окунув кончики пальцев в алый ореол восходящего солнца. Словно дождавшись сигнала, всплыло оранжевое яблоко, покатилось вверх по дуге, раскаляя голубизну, и взорвалось нестерпимым светом и силой.
– Ни хрена ж себе! – на мгновение мне показалось, что каждая живая тварь на планете смотрит в ту сторону.
Конечно, это было не так. С противоположной стороны уступов затрещала солома, стог покачнулся, и появился Макар.
– Что я пропустил? – бодро спросил он.
– Рассвет, – с мягким сочувствием ответила Кира.
– Не переживай, дружище, – довольный собой произнес я, – Украина хоть и живет по Московскому времени, рассвет там ещё не наступил.
– Идёт, братцы. Следующий рассвет будем на Дону встречать. Там природа такая! Прямо за душу берёт! Тропинки, сыроежки, роднички. А рассвет так полыхает! – Макар мечтательно зажмурился: – Жизнью наполняешься.
– Без вопросов. Только не завтра, – зная лёгкую на подъём натуру своего друга, согласился я.
Макар растянулся рядом с Кирой, и мы стали смотреть на перекрашивающееся небо, на подпаленные верхушки рощ, на всякую вылезающую, вылетающую живность. Мир вокруг загалдел, наполнился яркими цветами – ожил.
– Да, теперь Русский мир только в деревне обитает, – ухмыльнулся Макар.
– А в городе что? – спросила Кира, не сводя глаз с белки на ветке ёлки. Зверёк двигался так порывисто и сумбурно, что, казалось, природа просто перелистывает картинки.
– А в городе его иностранными билбордами заклеили.
– А что для тебя Русский мир, Макар? – Кира оставила чокнутое животное и пристально посмотрела на Макара.
– Да хрен его знает. Ты лучше журналиста спроси.
Кира перевела взгляд на меня. Я молчал,
– Макар прав. Хрен его знает.
Кира толкнула меня в плечо, давая понять, что не отстанет.
– Да разное рассказывают, – начал я, не зная продолжения. – Ласковое мычание коров.
Я думал, она засмеётся, а она нахмурилась, печально вздохнула.
– Ладно, ладно, – сдался я, – попробую.
Я изо всех сил напряг голову и чуть сам не замычал. Да что ж такое?
– Знаешь, Кира, – я взял паузу и прогнал пасущуюся в башке корову, – говорят, что Русский мир лучше всего понять, слушая песню «С чего начинается Родина». И в ней важны не только слова, но и с какой душой поёт Марк Бернес.
– Конечно, – расплылся в улыбке Макар, – только еврейская душа может понять Русский мир.
– А что ты против евреев имеешь? – ощетинилась Кира.
– Ничего, – отмахнулся Макар, – я их и не отличаю. Надо у Оксаны спросить, кто она, а то любит у стены поплакать.
Кира хихикнула и придвинулась ко мне.
– И? Мне интересно.
Разве может мужчина при таких словах обаявшей его девушки сморозить какую-нибудь глупость? Конечно. Только этим и занимается.
– Могу стиро-хварение рас-кразать, – кривляясь ответил я.
Кира отвернулась, и я остался один.
– Постой, постой, – уже без ёрничества позвал я, – что ты так сразу. Дай хоть подумать.
Она сделала уступчивые пол-оборота, запрокинула голову, навострила уши и замерла в притихшей соломе. Надо что-то придумать, что-то сказать, но сумбур уже затопил голову, проглатывая еле живые мысли. Я смотрел на неё несоображающим взглядом, моргал, потел от натуги, но не мог подобрать ни слова. Не удержавшись в неподвижности, Кира развернулась, сложила у груди кулачки, давая понять кротостью вида, что готова выслушать самую банальную энциклопедию. И я, переведя дух, заговорил.
– Это должно быть больше похоже на чувство. Как будто ты – зодчий, живший много веков назад. Выстроил и расписал храм. Освятил, призывая Господне благословение. Идешь босой по дощатому полу, ощущая сердцем каждый отутюженный сучок. Проводишь ладонью по свежему лаку святых образов, прислушиваясь к их благодатному таинству. Чувствуешь, внемлешь. И что-то радует тебя, а от чего-то щемит в груди, потому что ты, зодчий, вложил в своё творение душу. И приходили другие зодчие. Открывали новые земли, покоряли космос, засеивали бескрайние поля, возводили могучие днепрогэсы и вырывающие из тесноты бараков хрущёвки. Всё, что даровано, выстроено, выстрадано. Защищалось от набегов, восстанавливалось после ненастий. Всё, что ты ощущаешь, стоя на своей земле.
Сердце притихло, волнение отошло, и мне даже стало приятно растянуться в стогу.
– Уж больно всё у тебя абстрактно, художник, – усмехнулся Макар, – давай как-нибудь попроще. Понатуралистичней. Ёлочки-сосёночки там.
– Ага. Беринг28 до края России несколько лет плыл. Как я тебе в ёлочках измерю то, что в одну часть света не влезло?
– Как-как. Как в анекдоте. Ванька с Манькой на крылечке сидят, он ей и хвастается. Забрался, говорит, я поутру на утёс. Глянул налево – ёб твою мать! Направо глянул – ёб твою мать! Смотрит на Маньку, а та вся в слезах. Ванька и спрашивает: ты чего, дурёха, ревёшь? А Манька всхлипывает: красотища-то какая!