Пятиозерье
Шрифт:
Лгали жрецы, учащие, что ОНА — Милосердие и Сострадание. ОНА не знала, что это такое. ОНА говорила — тем, кто хотел слушать — что пуста и глупа жалость к страдающим и умирающим — Смерть есть плата за Жизнь. Страшна и бесплодна милость к искалеченным, к воющим и к нищим духом, ползающим по обочинам Жизни, а сострадание плодит страдание. ОНА не Милосердие, ОНА не Сострадание, ОНА — просто Любовь. Лишь Любовь способна превратить смерть в счастье и победу, разогнуть сгорбленных и поднять раздавленных...
ОНА исчезла. Тьму эпох или пару мгновений назад — время не только на Пике-над-Мирами
ОН стал искать.
И — нашел след, поднявшись на Пик-над-Мирами.
ОН кажется сияющим клубком сжатого, спрессованного в тугой шар света, устремившимся с вершины и пронзившим сверкающий лабиринт...
Мелькание слепящих нитей сменяется безумным калейдоскопом лиц и вещей, все звуки Мира гремят единой какофонией. Полотно времен распускается на пряди, ОН встает на одну. Слившиеся потоки материи замедляются и распадаются на людей и предметы. Появляются звуки — отдельно слышимые.
Короткий вскрик. Яркая вспышка. Треск.
Испуганный голос.
Темнота и тишина.
Часть первая
ОБРАТНЫЙ ОТСЧЕТ: СЕМЬ ДНЕЙ ДО ИГРЫ
(Нити натягиваются)
Глава 1
05 августа, 05:02, ДОЛ [1] «Варяг»
Степаныч проснулся рано — он всегда просыпался так.
Узкое окно слабо серело — белые ночи на излете. Часов не было, но Степаныч чувствовал, что рассвет близок.
1
ДОЛ — детский оздоровительный лагерь. Так ныне именуют бывшие пионерские лагеря.
Встал, оделся, не включая света, — и без того отлично знал, что и где лежит в его комнатенке, а в тусклом мерцании сорокасвечевой лампочки больнично-серые стены раздражали Степаныча сильнее обычного.
На старом шкафу-инвалиде, подпертом кирпичами — шорох. Неясная тень метнулась бесшумным прыжком на кровать, оттуда на пол. Чубайс, огромный кот-диверсант, подошел, потерся об ногу, позволил почесать за ушами — одно из них висело лохмотьями, изуродованное в давней схватке. Замер у двери, готовый — чуть она приоткроется — выстрелить из-под ног рыжей молнией, исчезнуть в предрассветном безмолвии...
Охотился котяра в кустарниках и рощицах, в изобилии оставшихся от леса, когда-то стоявшего здесь, на месте детского лагеря «Варяг», — и в них он был Владыкой Джунглей, Рыжей Смертью-на-мягких-лапах и Грозой Всего Живого. Забредавшие собаки обходили старого задиру десятой дорогой. А два юных натуралиста, привыкшие к городским муркам, попытались превратить Чубайса в тигра при помощи гуаши — но в результате сами приобрели от зеленки причудливо-пятнистую окраску...
На улице оказалось прохладно, с Большого озера тянуло сыростью. Только сейчас, ранним утром, чувствовалось, что до осени меньше месяца, — днем жара стояла почище
Степаныч зябко поежился, шагая по безмолвному, спящему лагерю. Подумал: может, стоит вернуться, надеть свитер под спецовку? — и решил, что не стоит. Ходьба согреет, да и рассвет недалек, скоро потеплеет...
...Навесной замок протестующе скрежетнул. Дверь открылась, явив миру загадочно-темные недра офиса и штаб-квартиры сторожа, истопника и подсобного рабочего ДОЛ «Варяг» — то есть Степаныча. Он ловко протиснулся сквозь набитую всевозможным инвентарем каморку. Вынул сверток из дальнего угла, из-за отложенных до зимы скребков и снеговых лопат, развернул промасленную тряпку, — сталь тускло отразила крохотный язычок свечи.
Вороненая оружейная сталь.
05 августа, 05:47, Пятиозерье, лесное озеро
Место напрасно звали Пятиозерьем — озер в округе имелось ровно шесть. Правда, о шестом, затерянном в лесу небольшом водоеме мало кто знал.
...Тропа поднялась на заросший папоротником взгорок. Внизу блеснуло зеркало воды. Степаныч ухватил висевшее за спиной ружье, ловко выпростался из потертого ремня и взял оружие наизготовку — красивый, уверенный жест, совершенно не гармонирующий с его нескладной фигурой.
Сторож владел старой бельгийской двустволкой «Лебо», когда-то шикарной, штучной довоенной работы. От былого великолепия мало что осталось: серебряные накладки ложи выдрал кто-то из прежних владельцев, шарнир заметно люфтил, расколотую шейку приклада стягивал самодельный грубый хомут. Но стволы остались в приличном состоянии, и Степаныч считал: за пятьсот рублей — покупка удачная.
...Выстрелы ударили гулко, резко, неожиданно для еще дремлющего леса. Два матерых селезня, чья траектория взлета пересеклась со струями дроби, тяжело рухнули на болотистый берег.
Стрелял Степаныч метко — и не только по уткам.
Он подошел неторопливо — селезни упали удачно, вводу лезть не надо. Подобрал и уложил в сумку одного, неподвижно раскинувшего крылья на покрасневшей траве. Быстро и беззлобно свернул шею второму — тот бился, разбрасывая в стороны пух, перья и капельки крови. Переломил ружье, вынул и аккуратно положил в карман две гильзы — медные, исцарапанные, уже не один раз снаряжавшиеся...
Степаныч всегда экономил боезапас — старая привычка.
05 августа, 06:50, станция Каннельярви
— С-с-сука... — просипел Чмырь. — Гнида наширявшаяся...
Объект этого высказывания слепо проломился сквозь кустарник. Похоже, он не заметил их с Пелюхиным — и не видел вообще ничего вокруг. Кроме своей трясущейся ладони, на которую выкатилась крохотная капсула...
— На колесах сидит, педрила...
В сипении Чмыря слышалась классовая ненависть малоимущего сельского алкаша к богатенькому городскому торчку. Ненависть усугублялась гнусностью раннего утра. Утро, как всем известно, самое отвратное время суток — если имеется настоятельная потребность выпить, но не имеется средств для ее реализации.