Пятиозерье

Точинов Виктор Павлович

Раньше человек в черном был уверен, что уж этот-то орган откажет ему последним. Сейчас — сомневался и тревожился.

Он покинул клуб по интересам и отправился к своей стоящей поодаль машине — поиск предстоял долгий, стоило поспешить. Человек не сделал даже малейшей попытки прибрать трупы или еще каким-либо способом скрыть следы произошедшего.

Пусть себе лежат...

Резаных, колотых, стреляных ран нет — сначала стражи закона отработают версию с естественной смертью — если таковой можно считать кончину от паленой водки или другого суррогата. А после вскрытия

начнут копать в сторону междусобойных рукопашных разборок... Или вообще не будут ничего копать, кроме двух могилок. Без всяких вскрытий, семким вердиктом: сердечная недостаточность. Реальная возможность: лето, глубинка, кто не в отпусках — с работы бегом на огороды, кому охота играть на жаре в холмсов-ватсонов из-за пары дохлых маргиналов...

Человек в черном был оптимистом.

05 августа, 07:28, Пятиозерье, ДОЛ «Варяг»

Белая, чуть неровная поверхность — нависает, грозит рухнуть и раздавить. Снизу — что-то другое, тоже белое, обманчиво мягкое, бугрящееся. Сейчас схлопнется с тем, сверхним чем-то, — и все, конец.

Спокойно, сказала себе она.

Без паники.

Потолок. Это называется потолок. А снизу — кровать. Все в порядке...

Да, все в порядке — за исключением того, что и кровать, и потолок она видела в первый раз.

Она приподнялась, повела взглядом вокруг. Чужие и чуждые предметы неохотно докладывали о себе: стол, стул, тумбочка, шкаф. Комната. Это моя комната, подумала она с каким-то бессмысленным ожесточением. Подумала, подспудно уверенная в обратном.

Встала, подошла к зеркалу. Долго всматривалась в отражение. Лицо казалось симпатичным, но незнакомым.

— Это я, — сказала она с нажимом. Слова прозвучали гулко и странно.

«Кто — ты?» — ехидно поинтересовался внутренний голос. Она беспомощно отвернулась от зеркала, огляделась. Ответа не было.

Белый лист на столе. Крупные черные значки видны издалека.

Она подошла, взяла лист в руки. Бессмысленные закорючки долго не хотели складываться в слова. Но сложились.

Это оказался спасательный круг, брошенный ей из совсем другой жизни, совсем другим человеком, чье место она почему-то заняла...

МЕНЯ ЗОВУТ СВЕТА. СВЕТЛАНА ИГОРЕВНА ПОЛЛАК. Я РАБОТАЮ ЗДЕСЬ, В ЛАГЕРЕ «ВАРЯГ», БИБЛИОТЕКАРЕМ.

— Меня зовут Света, — дочитав, покорно повторила она.

Очередной утренний кошмар медленно рассеивался.

05 августа, 07:43, Пятиозерье, ДОЛ «Варяг»

Света выскользнула из своей маленькой комнаты с отдельным входом. Постояла, вдыхая утреннюю прохладу. Проверила шнуровку кроссовок, поправила гетры и побежала по плавно поднимающейся в гору дорожке — мимо площадки для лагерных линеек, к пятому и шестому корпусам и БАМу.

Пробегая рядом с безмолвным, спящим последним, самым сладким, сном БАМом (так прозвали стоящее на отшибе здание для вожатых и воспитателей), Света привычно оглянулась — никого; чуть сбавила скорость,

через полсотни шагов снова оглянулась, пожала плечами и продолжила бег в среднем темпе, бодро приближаясь к вершине холма...

Лишь за верхними воротами лагеря (точнее, задними — никогда не запираемыми, выводящими на слабо накатанную лесную дорогу) ее догнал знакомый дребезжащий звук. Спустя минуту появился его источник — Доктор Пробиркин верхом на старом, видавшем всевозможные виды велосипеде.

— Доброе утро! Извиняюсь за задержку — колесо спустило, накачивал, — приветствовал Свету запыхавшийся Доктор, форсированный подъем на холм дался ему нелегко.

— Привет! — коротко, чтобы не сбить дыхание, ответила Света.

Две недели назад она выдвинула — сама перед собой — очередную версию: странные приступы утреннего беспамятства происходят от недостатка движения во время рабочего дня — и постановила возобновить утренние пробежки, заброшенные в последние два-три года.

Пробиркин (по мнению Светиных подруг, тайно и безнадежно в нее влюбленный) заявил, что опасно удаляться в одиночку далеко от лагеря — в самое безлюдное время и по самому глухому проселку. И вызвался сопровождать Свету. Но в первое же утро позорно отстал, едва преодолев треть маршрута, и был поднят на смех Ленкой Астраханцевой, узнавшей о провале его телохранительной миссии.

Фиаско и последовавшие подколки не смутили Доктора. Он часто становился объектом беззлобных шуточек, но никогда на них не обижался. Вспомнив, что живет в век высоких технологий, а не грубой физической силы, Пробиркин призвал на помощь технику. С тех пор он сопровождал Свету на ветхом, одолженном у завхоза велосипеде.

...Они молча закончили подъем.

Вид с вершины открылся замечательный: был отлично виден песчаный шрам речного русла и два ближайших озеpa, — третье вдалеке пробивалось сквозь сомкнувшиеся деревья осколками кем-то разбитого зеркала.

Здания «Варяга», притаившиеся внизу, выглядывали из-под сосен — еще безмолвные, не проснувшиеся. Ни одного человека на густой паутине соединяющих их дорожек — серых асфальтовых и коричневых грунтовых, протоптанных многими поколениями пионеров, предпочитавших по юности лет ходить прямыми и кратчайшими путями...

Дальше, километрах в трех, на берегу Большого озера виднелись длинные низкие корпуса спортивного лагеря. А еще дальше, уже плохо различимая сквозь утренний, рассеивающийся туман — база отдыха судостроительного завода.

В западном же направлении, как утверждали некоторые знатоки этих мест, у самого горизонта можно было разглядеть белую полосу прибоя на заливе. Знатоки врали, — расстояние и рельеф местности ничего подобного не позволяли, — но небо на западе точно выглядело чуть иным, словно отражало серые, неторопливо катящиеся волны.

Света и Пробиркин немного постояли, выравнивая дыхание после подъема. И побежали-покатили дальше, по лесу, который в отличие от лагеря давно проснулся и жил своей малозаметной жизнью, — она впереди, он чуть сзади, старательно объезжая камни, валяющиеся сучья и торчащие из неухоженной дороги корни...