Пятиозерье
Шрифт:
Тогда же — за тысячи миль и сотни лет от Нерожденных — где-то совсем в другом месте и времени белоголовый мальчик сидит в темноте на покрывале кровати, скрестив под собой ноги — поза для непривычного человека на редкость неудобная, но он за последний час не шевельнулся, даже ни разу не моргнул. Кажется, что он или о чем-то размышляет, или вспоминает что-то, неподвижно глядя на ровную и гладкую стену палаты, освещенную мертвенно-бледным светом уличного фонаря. Но это лишь кажется.
Часть
ИГРА: ОХОТА ЗА ЗНАМЕНЕМ
(Нити рвутся)
Глава 1
Ночь. Астраханцева
Колокол был огромен.
Сверкал ярко начищенными бронзовыми боками и висел в пустоте без видимой опоры. Медленно раскачивался, сотрясая все вокруг гулким боем.
Голова находилась в резонансе с ним: каждый удар отзывался не только болезненным звоном в ушах — казалось, язык бронзового чудовища бьет по черепу, и от мерных «бом-м-м! — бом-м-м!!! — бом-м-м!!!» волны тупой боли прокатывались по телу, постепенно затихая... Но не успевали затихнуть окончательно — на голову обрушивался новый удар, и все повторялось...
Боль сковала Астраханцеву, спеленала надежно, как смирительной рубашкой, — она не могла открыть глаза, пошевелить рукой или ногой, повернуть голову... Даже не пыталась, твердо зная, что при любой попытке череп раскрошится, треснет яичной скорлупой от очередного столкновения с полированной бронзой.
Понимание того, где она и что с ней происходит, приходило к Ленке медленно, с трудом прорываясь сквозь не умолкающий звон.
Когда пришло — она закричала.
...Она закричала, но дикий, истошный вопль не разбудил спящий лагерь. Крик умер внутри, рот был надежно запечатан, наружу вырвалось мычание.
Тут же откликнулся голос — негромкий и уверенный.
— Оклемалась? Кто бы сомневался... Сволочи вроде тебя не умирают так просто.
Она узнала говорившего сразу, хотя не слышала много лет. Холодные слова удивительным образом попадали в такт колоколу, терзая новой болью измученный мозг.
— Тебе, наверное, сказали, что я умер? — поинтересовался голос равнодушно. — Да нет, не сказали... с чего бы тебе тогда брать девичью фамилию матери и метаться по городу с этими обменами... И жить не там, где прописана. И работать без трудовой книжки... У тебя все удачно получилось... могло получиться. Подвела твоя страсть к публике... Когда прячешься, лучше не лезть к телекамерам. Ты не представляешь, как это здорово: телевизор работает без звука, идут совершенно неинтересные областные новости, и тут во весь экран — ТЫ! Как мне тебя не хватало...
Астраханцева рывком разлепила веки.
Вокруг была ночь, полная звезд. Колокол не замолк — но отодвинулся. Шелестела хвоя, остро пахло смолой. Руки, ноги, шею давили вполне материальные веревки. Или ремни. Или что-то еще. Во рту кляп, тоже чем-то надежно прихваченный — ни выплюнуть, ни вытолкнуть.
Голос шел слева — она с трудом вывернула голову туда. Черный силуэт на фоне звезд. Человек в черном сидел в непринужденной позе. Сидел на толстенном суку старой огромной сосны. Астраханцева висела, раскинув
Она была распята.
— Ты знала, что я однажды приду. Знала и не хотела... Зря, могла бы спать спокойно. Меня убили под Гульрипши... Сожгли в бэтээре — весьма неприятная смерть, знаешь ли. И похоронили в братской могиле. А вот теперь я пришел за тобой... Вы свободны, девушка? Потанцуем?
Ленке ни на секунду не пришло в голову, что она сошла с ума, сбрендила, спятила и мирно лежит на кровати, в своей комнате. Что вокруг — наркотическое видение.
Все — явь, она знала точно.
Свихнулся человек в черном, она всегда подозревала, что он кончит именно этим, и он спятил, и втащил ее в свой сумасшедший мир...
...Может, человек и вправду спятил, но сейчас говорил чистую правду — девять лет он числился среди мертвых. Парня, найденного с его документами, действительно похоронили на безвестном солдатском кладбище у города Гудауты. А он, раненый и обгорелый, попал в лагерь военнопленных. В Зугдиди. Там был ад. «Рассказать, — подумал он, — ей про Зугдиди? Не стоит, я устрою ей свой ад, маленькую преисподнюю... Персональную».
— Ну что, поговорим? Что-что? Понятно, трудно беседовать с кляпом во рту... Но ты как-нибудь уж попробуй. Раньше ведь у нас получались такие беседы... Правда, рот затыкала ты. Затыкала мне и разливалась соловьем. И ничего и никого, кроме себя, не слышала...
Она мычала — яростно. Она дергала всем, чем могла хоть чуть шевельнуть. Если бы взгляды убивали — человек в черном рухнул бы с сосны подстреленной птицей.
Не рухнул. Зажег крохотный фонарик-брелок, осветил ее лицо. Заговорил снова с ледяным спокойствием трупа:
— А ты почти не изменилась, Постоловская... — Под этой фамилией он знал Ленку девять лет назад. — И по-прежнему мне нравишься. А ты как? Все еще предпочитаешь женщин? До сих пор спишь с Иркой? Или переключилась на детишек? На зверюшек? Еще на кого-нибудь?
Ей хотелось крикнуть, проорать, прохрипеть ему в лицо, что она не лесбиянка и никогда ей не была, и его жена, Ирина, — не была; что все тогда, девять лет назад, произошло не совсем всерьез, что это была почти шутка — пусть и растянувшаяся на несколько месяцев, но он сам, сам, сам идиотской ревностью и бешеными метаниями довел свою семью до взрыва — а она, Ленка, тогда Постоловская, всего лишь хотела попробовать то, чему отдали дань столь многие творческие люди, и...
Она не могла крикнуть ничего.
И проорать — не могла.
И прохрипеть.
Могла только придавленно мычать — что и делала. Он вслушивался в ее мычание почти с наслаждением. Он отдавал долги.
— Тогда я жалел, что не убил тебя. И потом, долгие годы, — жалел... Теперь не жалею. Не жалею, что по пути к тебе увидел у Гостинки скромных людей, скромно набирающих добровольцев... Добровольцев в Абхазию... «На уборку мандаринов», — так это называлось вслух... И я решил заочно сыграть с тобой в «орел-решку», Постоловская... Если там меня убьют — то ты выиграла. Не убьют — проиграла. Тебе повезло, через три месяца я сгорел в бэтээре под Гульрипши... И вот я пришел — отдать долг. Твой выигрыш...