Пылающий лед
Шрифт:
Наступило время, и задуматься пришлось. Санкт-Петербург и другие крупные города еще кое-как освещены – пусть с перебоями, пусть с веерными отключениями, но электричество двенадцать часов в сутки подается.
А в глубинке люди сидят при лучине. И при «коптючках». Единой энергосети не осталось, линии передач разрушены. Кому повезло – есть поблизости электростанция и сохранилось топливо для нее, – те пользуются благами цивилизации. Остальные стремительно скатились в девятнадцатый век.
Профессора Маргияна, как ни странно, факт регресса нашей цивилизации лишь радовал.
– Человечество не смогло
Я кивнул, налегая на телятину. Слушать застольные монологи профессора входит в условия игры. Так сказать, моя плата за гостеприимство, за стол и кров. Старика можно понять и пожалеть: речи, рассчитанные на аудиторию, за много лет стали у Маргияна не просто привычкой – необходимостью, физиологической потребностью организма.
Реализовать эту потребность ныне не так-то просто. Курс лекций профессора в университете отменен, да и сам факультет социологии, где он подвизался, приказал долго жить. Не до того… Хотя, конечно же, изучение нынешнего социума – разваливающегося на куски, коллапсирующего – представляет немалый научный интерес. Но финансировать в России науку, не имеющую конкретного прикладного значения, некому и не на что.
Ученики профессора разбежались, едва лишь его научная школа оказалась на голодном пайке после исчезновения правительственных грантов. Прикрылись семинары, конференции и симпозиумы, – еще один способ излить поток умных мыслей на внимательных и почтительных слушателей.
Вот и приходится профессору самовыражаться в статьях, размещаемых в Сети, давно переставшей быть глобальной. Да еще читать застольные лекции племяннице Алисе и нечастым гостям – таким, как я.
– Точку невозвращения мы прошли не в двадцать первом веке и не в двадцатом. В девятнадцатом! Пар и электричество, – казавшиеся благом, на деле оказались двумя смертельными бациллами, попавшими в организм цивилизации. После создания паровой машины Уатта стало лишь вопросом времени появление всех смертельно опасных игрушек человечества. И Катаклизм в том или ином виде стал неизбежным.
Он сделал паузу и значительно посмотрел на меня, на Алису: ну-с, молодые люди, может, вы желаете что-то сказать в защиту смертельных бацилл, пара и электричества? Не знаю, как с паром, но полезность электричества Алиса вполне могла бы засвидетельствовать: отключение сегодня случилось внеплановое, и ужинать пришлось холодными остатками обеда. Но девушка промолчала, и отдуваться пришлось мне – слушатели профессора должны не только почтительно внимать речам мэтра, но также задавать вопросы и высказывать возражения.
– Опасные игрушки – это атомные бомбы и ядерная энергетика? – сказал я, чтобы хоть что-то сказать.
– И они тоже. Но разве только они? Игры с климатом, аукающиеся порой через сотню лет самыми непредсказуемыми последствиями. Космические аппараты, превратившие в решето озоновый слой. Манипуляции с генами, давшие новый толчок эволюции, – но эволюции извращенной, основанной на противоестественных принципах. Список долгий, а началось
– Значит, остановить прогресс следовало в девятнадцатом веке? Разгромить лабораторию Фарадея, разломать приборы, а изобретателя заставить придумывать усовершенствованную упряжь для повозок?
Мое саркастическое замечание о родоначальнике электродинамики профессор пропустил мимо ушей, он был выше этого. А дату остановки прогресса сдвинул на век раньше:
– Не в девятнадцатом веке, юноша, – в восемнадцатом! В девятнадцатом стало поздно, ядовитое семя дало плоды!
Он продолжил развивать тему, и выяснилось, что сеятелями ядовитых семян были просветители-энциклопедисты, что восемнадцатый век, по крайней мере первая его половина, – действительно Золотой век в истории человечества, а сейчас мы волей-неволей вернемся к тому, с чем неразумно расстались в столетия, последовавшие за Золотым: к лошадям и парусам, к умеренному земледелию без удобрений и ядохимикатов, с естественным восстановлением почв. Только вернемся на окончательно загаженной планете и с непоправимо изуродованным генофондом.
В чем-то профессор прав, спору нет. По крайней мере, конные заводы развиваются весьма бурно, и на улицах Питера пролетку извозчика, пару лет назад казавшуюся экзотикой, теперь можно встретить чаще, чем мобиль. А на Адмиралтейских верфях недавно завершилось переоборудование танкера «Ангара» – главным движителем нефтевоза стали роторные паруса.
Только не сказал бы, что это возврат в Золотой век, скорее вынужденные меры, вызванные бедой… Люди могут по необходимости целый месяц пересекать океан на паруснике, но теперь уже не забудут, что когда-то делали это за два часа на стратоплане. Да и сам профессор, зажигая сегодня свои «коптючки», не очень-то радовался – напротив, ругал на все корки внеплановое отключение.
Но профессора уже понесло… Понесло и вынесло в безбрежное море исторических аналогий, где он чувствовал себя уверенно, словно капитан-судоводитель первого класса.
– Большая ошибка думать, что в человеке изначально заложено желание окружать себя все более сложными устройствами – то, что мы называем стремлением к прогрессу. Люди изначально стремились удовлетворить свои базовые потребности в еде, тепле, комфорте, сексе, – а технический прогресс всегда был лишь удобным способом для этого. Как только он переставал срабатывать или плата за прогресс становилась слишком велика, его без колебаний отбрасывали.
«Есть и другие способы удовлетворения базовых потребностей, – удрученно подумал я. – Например, выслушивать каждый вечер скучные лекции… Интересно, знает ли светило социологии, что я сплю с Алисой? Если и знает, абсолютно игнорирует сей факт, не снисходит с академических высот к столь мелким проявлениям жизни социума».
В качестве примера остановки прогресса профессор привел Океанию. Оказывается, первоначально заселили ее многие тысячелетия назад люди довольно цивилизованные – по тем временам, конечно. Находившиеся в бронзовом веке, даже вступавшие в железный, имевшие уже достаточно сложное общественное устройство, – в то время как большую часть Земли населяли примитивные племена дикарей, остающихся в веке каменном.