Пылающий лед
Шрифт:
Обшарпанный фасад Эрмитажа производил мрачное впечатление, закрытые глухими щитами окна казались бельмастыми, ничего не видящими глазами древнего старца. А ведь двести лет назад здесь – именно здесь, в десяти шагах от меня – билось сердце громадной империи, раскинувшейся на шестой части суши…
Сердце остановилось. Империя умерла. Все когда-то умирают.
Смотреть на труп имперского величия не хотелось, я перевел взгляд за реку, где на Васильевском острове громоздились мрачные силуэты небоскребов – словно громадные ржавые гвозди, вколоченные в серое балтийское небо. Там, особенно в громадинах федеральных ведомств, еще теплится какое-то подобие жизни, хотя
А посередине, между двумя мертвецами, на песчаной отмели, образовавшейся у Стрелки после Большой Волны, на мелководье плескались дети, купались и загорали. И далеко над водой разносился звонкий смех.
Жизнь продолжается… Жизнь всегда продолжается, – как в Риме после нашествия Одоакра или в Киеве после ухода Батыя… Люди так устроены – пока живы, на что-то надеются. И заводят детей. Заводят и сейчас, хотя все чаще получают из роддомов вместо попискивающего свертка бумажку с лиловым штампом ВУНЖ – врожденные уродства, несовместимые с жизнью… Самое поганое, что многие из этих уродств с жизнью на самом-то деле вполне совместимы, и все более популярными становятся роды на дому, и все более востребована профессия подпольного акушера. Может, поменять специализацию и податься в акушеры? Кусок хлеба с маслом всегда обеспечен…
Раньше такая мысль заставила бы меня улыбнуться. Но теперь я лишь горько вздохнул. Прежняя жизнь Мангуста рухнула и началась новая, непонятная. До сих пор она была заполнена борьбой за выживание, но этот период подходит к концу, и надо будет как-то жить дальше.
А как именно, я понятия не имел.
5. Байки мертвого человека
Время шло. Командир не возвращался. Алька постепенно успокоился после вспышки ярости. Наиль держался тише воды ниже травы – поднялся, проковылял, скособочившись и держась за ребра, на самый дальний от Альки конец небольшой полянки и затих там, присев на кочку.
Алька подошел к старику, надо поговорить, пока тот хоть как-то способен к разговору. Старик, похоже, единственный здесь, кто что-то знал о Командире: упомянул вскользь каких-то сектантов, назвал прозвище Путник – от которого Командир вроде бы в том разговоре открестился, но можно было понять так, что некогда это прозвище он все же носил.
Старик не возражал, когда Алька отвел его в сторону. Ноги старый переставлял механически и остановился, как только Алька перестал тянуть за рукав. Но дышал он как-то странно: старательно, глубоко, как будто выполнял упражнение дыхательной гимнастики.
– Расскажи мне про Командира, – попросил вполголоса Алька. – Про Путника. Кто он такой? Ты знал его раньше?
Старик заговорил, но оказалось, что вопроса он не услышал.
– Забыл, что надо дышать. Как проснулся, так и не дышал. Только сейчас вспомнил…
Обращался он явно не к Альке, взгляд был обращен в пустоту за левым плечом парня. Тот взял его за плечи, потряс, заговорил громче, но так, чтобы не услышали остальные:
– Меня слушай! Меня!
– Я слушаю тебя, – покорно и без всякого выражения сказал старик.
– Ты раньше знал Путника, – раздельно, словно обращаясь к дефективному, произнес Алька. – Кто он?
– Я раньше знал. Раньше все его знали. А Путник – он Путник и был. Неприкаянный человек.
Старик замолчал, полностью сосредоточившись на процессе дыхания. Посчитал
Алька начал уточнять и конкретизировать:
– Все знали – это кто?
– Все здешние. Не пришлые, а кержаки, у кого у деды, и прадеды, и дальние пращуры тут лежат.
Нелегко говорить с мертвецом… Придется выслушивать такие вот короткие ответы и задавать все новые вопросы. Но иного выхода нет.
– Когда он здесь появился?
– Он не появлялся. Он всегда здесь был.
– А когда ты с ним познакомился?
– Никто нас не знакомил.
– Ладно… Увидел его первый раз когда?
– Давно. Мальчишкой был, к отцу моему приходил.
– Он мальчишкой приходил к твоему отцу?
В следующем ответе старика впервые послышалась не то чтобы эмоция – тень эмоции, слабый отголосок.
– Дурак ты, хоть и живой. Я мальчишкой был. А он к отцу моему приходил.
Час от часу не легче… Старику, судя по внешнему виду, перевалило за семьдесят. И едва ли внешность обманчива. Командир, получается, старше? Алька согласился бы в это поверить, до Толчка существовало множество омолаживающих клиник, где богатеньким старикам и старухам возвращали внешность и фигуру двадцатилетних… Командир не похож на богатенького верхолаза, но проблема даже не в том. Некоторые вещи не восстановить никакими процедурами, ни за какие деньги. Скорость реакции, например. Нервные клетки с возрастом отмирают, и регенерировать их не научились, Алька как несостоявшийся биолог знал это точно. Не выращивают синаптические цепочки из стволовых клеток… Глубокий старец попросту не смог бы расправиться с зэками столь быстро.
Но ломать голову над очередной загадкой некогда. Надо продолжать игру в вопросы и ответы.
– Зачем он приходил к твоему отцу?
– Мне не рассказывали.
– А что делал?
– Говорил с отцом. Почти до утра. Потом ушел.
– Куда?
– Не знаю. Путник, он Путник и был. На месте не сидел.
– Да, ты еще что-то упомянул про сектантов…
Старик молчал. Алька спохватился, что не сформулировал прямой вопрос.
– Путник принадлежал к какой-то секте?
– Нет.
– Тогда при чем тут сектанты?
– Секты нет. Он последний. Сам себе принадлежал.
– Что это была за секта?
– Старообрядцы.
– В Перуна верящие?
– Перуну родноверы молятся. У нас таких не водилось.
Алька плохо разбирался в древних религиозных сектах. А в современных, наверное, хорошо не разбирался никто – в годы, последовавшие за Толчком, секты росли и множились, как поганки после дождя. Среди расплодившихся пророков хватало откровенных жуликов, почуявших легкий способ обрести власть и богатство. Другие проповедовали вполне искренне, многие страдали религиозным помешательством… Возможно, что в этом мутном море встречались культы настоящие, древние, долгие века пребывавшие в забвении и сохраняемые лишь малочисленными адептами, – а теперь вновь обзаведшиеся приверженцами…
Но Командир, человек без имени, – нечто иное. Не проповедует, паству не вербует… Идет к какой-то только ему ведомой цели, не оглядываясь, бестрепетно перешагивая через трупы…
– Так что ваши сектанты проповедовали?
– Не знаю. Старики говорили – темные люди, чужаков не жаловали.
Вопрос – ответ, вопрос – ответ, вопрос – ответ… Из лаконичных фраз старика постепенно складывалась следующая история: не так далеко отсюда (по здешним меркам недалеко), в верховьях Кулома, притаилась раскольничья деревушка Донья. Обосновались раскольники там давно, пять веков назад, спасаясь от преследований царя Петра.