Пылинки
Шрифт:
В книжном магазине «Библио-Глобус» Александр Бар-бух прыгает по полкам. Он то вытащит книгу с полки, полистает, пощупает, принюхается, зачтёт вслух абзац, то поставит на место, предварительно посмотрев цену и тяжело вздохнув.
Подходит интересная пара. Двухметровый, широкоплечий, бородатый хипстер-красавец и маленькая, пухленькая, миловидная девочка, кажется, филологиня.
В руках у девочки стопка книг.
– Смотри, смотри – Сарамаго; смотри – «Норвежский лес»; смотри – Шехтель, давай купим.
–
– Что ты сейчас читаешь, почему ты так мало читаешь? – щебечет филологиня.
Я листаю Гандлевского, Саша нюхает Мураками.
Хипстер ворчит:
– Я нормально читаю, просто я медленно читаю, у меня и Оруэл лежит, и Достоевский, и Толстой.
Хипстер берёт у девушки Сарамаго и ставит на самую верхнюю полку, девушка бледнеет и чуть не плачет.
Хипстер гладит её по голове:
– А пойдём завтра на хоккей!
Электричка идёт не как обычно, со второй платформы, а с третьей. Объявление даёт старушка с очень плохой дикцией. Все только слышат: «Внимание» и «Черусти». С какой платформы – разобрать невозможно. Народ волнуется, народ усиленно вслушивается в бессвязную речь. Особенно нервные шумят, переспрашивают контролёров, но те сами ничего понять не могут. И вот – о чудо! – мы слышим милый разборчивый молодой голос. Звонкий ручеёк. Все всё слышат. Проносится вздох облегчения, массы приходят в движение.
В отделе готовых салатов «Магнолии» молоденькая, приятненькая продавщица набирает мне в контейнеры свеклу, морковку, котлетки, оливье. Продавщица светится, улыбается, на каждую мою просьбу поворачивает в мою сторону круглое личико.
К ней подбегает бухгалтерша с бумагами и восклицает:
– Посмотри-ка!
Продавщица поворачивает голову в сторону бухгалтерши, не смотрит на отчёты и произносит:
– Всё обрыдло.
Потом поворачивается ко мне, снова улыбается и произносит:
– Может, сырку? Вам нарезать?
– Нарезать, – отвечаю.
Продавщица кивает в сторону бухгалтерши и повторяет:
– Не знаю, как держусь, глаза бы мои эти салаты не видели.
Начинает резать сыр. Режет вдохновенно, доброжелательно, посмеиваясь.
Бухгалтерша уходит. Продавщица разворачивается ко мне. Передаёт салаты, котлетки, сыр. Улыбается:
– Приходите ещё, мы вам сделаем скидочку.
Вчера кассирша Лидия Семёновна при покупке в «Магнолии» вина «Апсны» потребовала у меня паспорт. Лидия Семёновна – моя соседка по лестничной клетке и по совместительству кассир ближайшего магазина. Это лучший кассир, которого я знаю. Пока Лидия Семеновна пробивает чек, то успевает рассказать о своей жизни и спросить у меня как дела. У Лидии Семёновны я даже бывал дома, когда заходил к ней за солью, а она напоила меня домашним сливовым вином.
И вот Лидия Семёновна попросила у меня паспорт. Я поднял глаза и внимательно посмотрел в ее лицо. Взгляд кассирши был такой умоляющий и одновременно формальный, что я не стал ничего спрашивать и крутить у виска пальцем. Я просто
Лидия Семёновна виновато улыбнулась. Она даже не стала смотреть в паспорт и просто пробила мне вино.
Я шёл домой и думал, что оскал капитализма заставляет совершать абсолютные глупости. Вроде знаешь, что это бред, но делаешь его. И если в юности это вызвало бы протест, то сейчас у тебя нет ни сил, ни времени что-либо исправить.
Потребовалось сфотографироваться. Две фотографии три на четыре. Пошёл в наше люблинское фотоателье, куда не ходят женщины. Говорят, там фотограф так странно смотрит на женщин, что они боятся оставлять ему в компьютере свои фотографии. По крайней мере, моя соседка, кассирша «Магнолии» Лидия Семёновна, говорила, что точно видела, как фотограф в свободное от работы время разглядывает фотографии отснятых им красивых женщин и долго смотрит им в глаза.
Я зашёл в фотоателье, оглянулся, но фотографа на месте не было. Когда он снимал меня в последний раз, то делал всё молча и медленно, и я думал, получится чучело, но вышел я вдохновен, поэтому снова к нему и пришёл.
Постоял, подождал, но фотографа не было. Продавщица из соседнего табачного ларька сказала, что фотограф иногда может надолго уходить гулять.
Я представил нашего фотографа: как он бережно разглядывает фотографии красивых женщин, их белокурые или рыжие волосы, их мягкую ровную кожу, морщинки (если есть), впадинки, бугорки. Потом с силой захлопывает дверь фотоателье, закрывает дверь на ключ и едет гулять в парк Кузьминки, чтобы пить на лавочках кофе, наблюдать за катающимися на скейтах подростками и провожать влажным взором утиные клинья.
Я тогда тоже поехал в Кузьминки. Там тоже есть фотоателье, прямо у остановки семьдесят четвёртого троллейбуса, совсем маленькая каморка.
Я вошёл в эти полтора метра, и на меня обрушился шквал информации, что делаем за три минуты, что храним шесть лет, что можете вернуться для переделки, что никто ещё не жаловался, и что в этом мире нет ничего важнее фотографии.
Меня сфотографировали. Получилась какая-то дрянь, но ругаться мне не хотелось. Больше всего я расстроился, что эта дрянь будет храниться шесть лет и что за этой дрянью я могу вернуться в любой момент в течение шести лет.
Я вышел на остановку семьдесят четвёртого троллейбуса и закурил. Светило солнце. Навстречу мне из Кузьминского парка шёл наш люблинский фотограф. Он был радостен и вдохновен, как его фотографии.
Я знаю, почему я всё время проигрываю в шахматы Евгению Никитину. Он меня вовлекает. Он мне как бы говорит: «Слава, хочешь, как Таль, Слава, хочешь, как Каспаров? Мы пожертвуем слона, ладью, ферзя и одной пешкой поставим мат». И Женя так делает, жертвует коня и две пешки и ставит мне мат. Я хочу так тоже, жертвую, жертвую, жертвую, но Жене проигрываю. Я выигрываю в одном случае: если, как рудокоп, долго и нудно выигрываю у Жени пешки, потом долго загоняю его в эндшпиль и долго ставлю мат. Я чернорабочий шахмат, Женя – творец.