Шрифт:
— Что ты имеешь в виду? — Я снова наполняю вином его бокал.
— Они все поняли. Они знают, кто мы и кто вовлечен в дело. Вначале арестовали Жуана, затем меня и старого доброго Пажа, потом посадили Бенедетто Мантуанского… — Он прожевывает и глотает.
Дуарте смотрит на всех нас:
— О ком и о чем мы говорим?
Вилка Перны падает в его тарелку. Молчание. «Карателло» закрыт, мы одни, три сефарда и два закоренелых атеиста, разуверившиеся во всем, сидят за одним столом и готовят заговор — какой восторг для любого инквизитора.
Перна сворачивается в клубок, как кот.
— Мы говорим о Великом Дуболоме, синьоры! Да-да, о Его Высокопреосвященстве Величайшем
Я прерываю его:
— Милан, Неаполь, Венеция в еще большей степени, пока остаются городами, которые не позволят, чтобы римская инквизиция совала нос в их дела.
— Дела, это верное слово. Пока у них нет особой убежденности, стоит ли натравливать на нас своих гончих, — они оставят и нас, и наши дела в покое, ты прав. Но все зависит от того, кто будет устанавливать правила игры после того, как Павел III протянет ноги. К тому же, чтобы избежать вмешательства Рима, венецианцы могут решить сами свести с нами счеты, не ожидая Караффы и его друзей.
Он глотает все, что было во рту:
— Какая мерзость. Когда я думаю об этой клоаке, настоящей яме с дерьмом, я теряю аппетит.
Дневник Q
Венеция, 5 ноября 1548 года
Ребенок, который верит, что Христос — статуя.
Я обхожу весь город вдоль и поперек. Я ищу немца, руководствуясь интуицией: книжные магазины, где он, должно быть, покупает «Благодеяние Христа».
Я зашел в лавку Андреа Арривабене, на вывеске которой нарисован колодец — место, которое Тициан, без сомнения, хорошо знает. Я сделал вид, что интересуюсь доктриной анабаптистов, надеясь, что он укажет мне на кого-то, кто сможет обратить меня.
Все впустую.
Венеция, 7 ноября 1548 года
Ребенок и статуя Христа.
Ребенок, который верил, что Христос — это статуя.
Ребенок пяти лет.
Ребенок, которого Бернард Ротманн, пастор из Мюнстера, спрашивал, кто такой Христос.
Статуя.
История, повторявшаяся бесконечно в те дни всеобщего сумасшествия.
Дни правления царя Давида.
Трудно возвращаться назад. Больно. Воспоминания о разговорах, длинных, попросту бесконечно долгих, пробудивших сумасшествие проповедника, предложившего разочарованным и отчаявшимся умам самый безумный выбор.
Последние дни Мюнстера.
За пределами тех стен это первая дрожь неуверенности. Я хотел бы навеки забыть об этом.
Тициан, немецкий пилигрим, который окрестил Адальберто Рицци, брата Лючиферо и пиратов с реки По, был знаком с Бернардом Ротманном.
Кто-то из Мюнстера, кто-то, кого я тоже знал.
Снова возвращаюсь на улицы, на этот раз в поисках знакомого лица. Дергаюсь, как сорвавшийся с цепи, каждый раз, когда слышу слово на родном языке. Пытливо изучаю лица людей под бородами, пытаясь увидеть их под волосами, длинные они или короткие, за шрамами и морщинами. Это напоминает галлюцинацию: каждый из увиденных чем-то возбуждает мои подозрения.
Все
ГЛАВА 29
Венеция, 11 ноября 1548 года
Непросто объяснить им, почему я должен уехать. Непросто рассказать о старом враге. О Коэле, извечном союзнике, предателе, постоянно внедрявшемся в наши ряды.
Это будет нелегко, но все же необходимо. Объяснить цели путешествий последних месяцев, эту бороду — Тициан, апостол с «Благодеянием Христа» в одной руке и водой из реки Иордан — в другой. Сведение счетов двадцатилетней давности. Попытка пустить полицейского Караффы — самого храброго, самого хитрого — по следу анабаптистского ересиарха, рожденного лишь для того, чтобы испытать его. Практически не остается времени. Петля стала затягиваться раньше, чем рассчитывал, но я знал, что это случится. Я играю с огнем и не могу допустить, чтобы они оказались между нами. Одна и та же непростительная ошибка, которую я совершал всю жизнь: мое прошлое постоянно врывается в настоящее, превращая его в кровавую бойню, раздирая тела друзей, союзников, любимых. Деметра, Беатрис, Жуан, Пьетро. Вот имена тех, кто непременно должен умереть. Надо уйти до того, как это случится. Увести по своему следу Ангела Смерти и вечных ищеек, идущих за мной, подальше от близких и любимых. Идти по самым дальним тропинкам, до самого дна в темной дыре, в заду Европы, которую я пересек вдоль и поперек. Заставить его следовать за мной туда и в этой зловонной сточной канаве затаиться и ждать, чтобы рассчитаться с ним за множество жизней. Одному.
Не важно, сколько времени я мог бы воскрешать Элои, нося его имя, — отныне я стану только Тицианом, сумасшедшим анабаптистом.
Жуан позаботится о борделе, а Деметра займет мое место. Я буду все время перемещаться, оставляя следы, буду идти, пока не выведу Коэле на свет Божий.
Перна тоже скажет тебе: стоит увидеть, чем все закончится, стоит сыграть, поставив свою жизнь на кон, если ты хоть что-то значишь. Чтобы объяснить причины всех поражений, всех и каждого, и того, что было потеряно. Они не бросят эту партию, и я тоже хочу довести ее до конца. Каким бы он ни был.
Лишь после удивленного взгляда и гримасы, немного исказившей великолепные щеки, раздается чистый голос Беатрис:
— Лишь потому, что мы повсюду были беженцами — так уж распорядилась жизнь моей семьей, — это отнюдь не мешает нам высоко ценить правду, Людовико.
Она улыбается, мои слова ничуть не омрачили ее черных глаз.
— Позволь только мне тоже ответить откровенностью на откровенность. Вовсе не в тебе заключается причина угрожающей нам опасности: мы все с самого начала прекрасно знали, чем рискуем, когда ввязались в распространение «Благодеяния Христа». Мы бросили вызов собору, инквизиции, двуличной стратегии венецианских властей. С какой целью? Духовная война, ведущаяся черными псами инквизиции, представляет угрозу для всех нас. Если мы сделаем вид, что ничего не замечаем, это нас не спасет. Посмотри на людей, которые здесь собрались: подпольный книготорговец, управляющий борделем и богатая еврейская семья, полвека находящаяся в бегах. Кроме того, у нас есть ты: еретик и ересиарх, отверженный, вор и сводник. Все это люди для них неудобные, от которых они хотели бы избавиться. Если они победят, они полностью займут все жизненное пространство. Мы будем брошены в застенки — счастливчики умрут сразу.