Шрифт:
Человек Караффы, помогающий венецианским инквизиторам. Немец. Мирянин.
Он ищет Тициана.
Коэле.
Мы будем там.
Сделать то, что я должен.
Коэле
ГЛАВА 39
Венеция, 6 октября 1551 года
Глухая ночь. Джудекка кажется длинным языком с домами и деревьями, вытянувшимися к небу. Лодка тихо скользит под маленьким мостиком в направлении Ка-Барбаро. Я велю лодочнику остановиться
Быстро расплачиваюсь — время дорого — и отталкиваю лодку подальше от берега, рискуя свалиться в воду.
Мои шаги стучат по доскам, как барабанная дробь. Вот она дверь.
Стучу.
Никого.
Стучу сильнее.
Шум из окна, открывающегося у меня над головой.
— Кто это там?
— Это я, Людовико. Я вернулся.
Неожиданно дверь распахивается, мерцающий свет падает на ствол пистолета.
— Дуарте, это я!
Он трет сонные глаза:
— Черт возьми! Ты сумасшедший?! Что ты тут делаешь?
— Я должен поговорить с Жуаном.
Я вхожу в сад. С лестницы раздается шум.
— Кто это?
— Это Людовико!
Ругательство на португальском.
На нем тончайшая рубашка, отороченная кружевом, волосы рассыпались по плечам.
— Почему ты вернулся? Я же тебе писал…
— Я знаю, что ты мне писал. Но время не терпит. Мы должны поговорить.
Жуан нажимает на глаза большим и указательным пальцем.
— Ах, черт возьми, ты сумасшедший. Заходи.
Он проводит меня к столу:
— Инквизиция расследует дело о соборе, проводившемся твоими друзьями, анабаптистами. Имя Тициана упоминалось уже неоднократно. Заявиться сюда — глупейший поступок с твоей стороны.
Он ворошит угли в камине. Потом садится, продолжая тереть глаза, чтобы прогнать сон.
Даже то, как он смотрит на меня, ясно говорит — он ждет объяснений.
— Ты давно знаешь о немце?
Он с трудом сдерживает зевок.
— Уже несколько недель. К нему невозможно подобраться, его никто не видел.
— Когда он появился в Венеции?
— Не знаю. Месяцев шесть назад, возможно раньше.
Я ругаюсь себе под нос:
— Я бы сказал, в то время, когда начались аресты евреев.
Выражение лица Жуана моментально становится серьезным.
— Говорят, это советник инквизитора по особым делам. Он проводит все свое время за чтением книг, которые печатают в Венеции, чтобы отыскать там малейший намек на ересь.
— Забудь об этих слухах. Дела обстоят намного хуже.
— Что ты имеешь в виду?
— Тебе не кажется странным, что Рим посылает в Венецию своего человека и неожиданно начинаются аресты евреев?
Он вскакивает, как ни странно, совершенно проснувшийся, делает несколько нервных шагов, опустив глаза к полу.
— Ты считаешь, что они сговорились нас КАСТРИРОВАТЬ?
— Это очевидно. И если речь идет о немце, которого я подозреваю, это человек Караффы. Лучший.
Он проводит рукой по подбородку и громко фыркает.
— Если так оно и есть, мы должны будем
Он останавливается, избегая моего взгляда.
Я давлю:
— Расскажи мне все.
— Откуда-то взялся турок, мелкий мошенник, крутившийся вокруг Арсенала. Прекрасное средство — вымазать всех нас дерьмом. Он утверждает, что получал деньги у богатого еврея за то, что передавал туркам сведения о венецианском флоте.
Участившийся пульс заставляет меня стиснуть зубы.
— Нам придется что-то предпринять, Жуан. Пока еще не слишком поздно.
Его колотит дрожь. Он берет длинный теплый халат и надевает его. Золотые арабески блестят в свете пламени камина, когда он вновь погружается в свое кожаное кресло.
От сна не осталось ни малейшего следа, тон его голоса вновь стал обычным.
— Говори, что у тебя на уме.
Дневник Q
Венеция, 20 октября 1551 года
Три дня назад Пьетро Манельфи неожиданно сдался инквизитору Болоньи.
ГЛАВА 40
Венеция, 2 ноября 1551 года
Парнишка прекрасно знает, что он должен сделать. Парнишке десять лет. Как только прозвонит колокол, он должен доставить в палаццо записку с условным знаком — оттиском змеи, обвившейся вокруг лезвия меча. В записке говорится:
«Немец в Венеции. Место и время те же».
Парнишка знает, он должен настаивать, чтобы его превосходительство принял его немедленно, иначе его выпорют. Он будет всхлипывать: господин, который послал его, сказал, что это срочно, что иначе «и у меня и у тебя» будут неприятности.
Парнишка с золотистыми локонами до плеч, зубами белыми как первый снег, хитрая бестия: он настаивает, плачет, отдает то, что должен был передать, и вот его уже и след простыл.
Место — церковь Сан Джованни за Турецким Фондако.
Человек без лица пунктуален. Как и было условлено, он садится в исповедальне и ждет.
С другой стороны решетки плешивый коротышка начинает исповедоваться, рассказывая свою историю.
Он говорит о своей грешной жизни, о том, как редко посещал мессы, о том, сколько лет не был на исповеди. Но церкви ему нравятся, они навевают ощущение умиротворения, и в особенности эта. Она такая крохотная, такая удаленная от городской суеты, что ему хочется облегчить свою совесть.
Человек без лица ругается про себя. Он ждал совсем не эту педантичную шавку с тосканским акцентом.