Р'оук. Долина
Шрифт:
Прижавшись к живой изгороди, маг и эльфийка двинулись вперёд. Было тихо. В воздухе витало напряжение. Р’оук просочилась за ограду. Глазам открылась плачевная картина. Окна разбиты, трава укатана, дверь тоскливо свисала на одной петле, у крыльца следы неудавшегося поджога.
Протяжный рык мага вывел Роук из ступора.
— Никого. Ушли. Торопились. Выродки имперские.
— Учитель, Хони нет.
Маг побледнел, бросился в дом. Р’оук побежала вокруг дома. Куран, с перекошенным злобой лицом, носился по дому усугубляя и без того
«Неужели опять. Всё по кругу. Его-то за что? И магом пока трудно назвать».
— Хони! Отзовись!
«Утащить не могли, зачем он им. Я им нужен. А если…нет».
Эльфийка судорожно носилась по двору. Выбежала в сад. Почему-то ей стало страшно. Страшно не за дом, не за мага, а за Хони. Он в сущности безобидный, только туповатый, но за это не убивают. Паника всё глубже и глубже вонзалась в мозг. Окутывала липким одеялом беспомощности всю сущность, разум, душу. Она оббежала сад на два раза, когда услышала Курана.
— Р’оук, сюда, живей! Нашёл!
Она понеслась на зов. С каждым шагом липкий ужас понемногу расслаблял свои объятия.
— Живой? — с надеждой в голосе, спросила эльфийка.
— Не очень, помоги вытащить на воздух.
— Где орясину отыскал?
— В учебном кабинете.
В кабинете был хаос. Обрывки бумаг, стекло, разлитые реагенты, сорванные шторы.
— Искали что-то, — сделала вывод эльфийка, — а герой наш где.
Хони лежал практически у входа. Видимо пытался встретить «гостей», но они в серьёз его не приняли. Просто вырубили и швырнули в сторону.
— Вроде тощий, а тяжёлый как колода, — проговорила Р’оук, когда общими усилиями с определённой долей заботы доставили Хони на крыльцо. Р’оук вопросительно посмотрела на Курана.
— Ты его будешь лечить?
— Ну, да не потащим же мы с собой эту дохлятину, лучше, когда он ножками пойдёт.
Маг похлопал его по щекам. Вылил на голову Хони кувшин воды. С протяжным воем, больной открыл глаза. Сфокусировал взгляд на участливом лице учителя.
— Ты как не тошнит? — маг помахал перед его носом рукой, — пусть пока посидит, а мы с тобой будем собираться.
— Подожди, а колдовать над ним не будешь?
— Нет. А надо?
— Ну, он вроде как ранен.
— Сам оклемается. Ему же не впервой шишки собирать.
— А куда мы собираемся?
— В дорогу.
— А зачем?
Маг резко повернулся к Р’оук, в голосе послышалась почти злоба:
— Ты что, не понимаешь? Кто здесь был вернуться обратно. Сначала идём до Колтерна, а там уже посмотрим.
Эльфийка кивнула и пошла за лошадкой, тихо радуясь прекращению дождя. Собирались быстро. Сборы в дорогу проходили под девизом: «только самое необходимое». И этого необходимого набралась порядочная куча. Хорошо, что, если не всё, то большую часть барахла было на кого сгрузить.
Р’оук насторожилась. Со стороны сарая донёсся подозрительный шорох. Она осторожно
Хони всё так же сидел в позе жертвы террора, но уже с живейшим любопытством поглядывал на суетливые сборы. Маг вывалился из сарая. По локоть в грязи, по колено в соломе, но лицо святилось самодовольством. Нечто, приведшее мага в столь нехарактерное для него расположение духа, представляло собой посох. Но не тот посох, что используют путники на горных перевалах, и не тот, что используют в бою (хотя по виду, подходит и для того и для другого).
Высота посоха (если можно так выразиться) немного превышала рост мага. Древесина черного дуба, выморенная в растворе солей, высушенная в горнилах подгорного царства, обработанная руками Мастера Артефактора, как ни странно была матово-чёрной, как Истинная Тьма. Навершие представляло собой два крыла, обнимающие серый, такой же матовый как весь посох, округлый булыжник. Нижняя, утяжелённая делиром, украшенная затейливой резьбой, часть оканчивалась довольно увесистым заостренным наконечником.
В умелых руках бойца посох был довольно грозным оружием, каким может быть булава в руках мастера.
Но поистине животрепещущий ужас он внушал в руках боевого мага (судя по виду посоха, можно предположить, что боевые маги называются боевыми не только из-за владения разрушающими заклинаниями, но и способности применять посох как дробящее оружие)
Р’оук с уважением посмотрела на посох. Мысленно прикинула, сколько может весить дубина, окованная металлом, с булыжником на конце. Уважение сразу перекинулось на Курана. Это же мало такую махину таскать, так ею ещё и махать приходится. А старикан-то ещё ничего!
Искреннее почтение сменилось искренней обидой, обманутого в лучших чувствах эльфа: как барахло с рынка носить, так мы не можем, мы престарелые, а так — то пожалуйста!
Маг олицетворял удовлетворение вперемешку с нечеловеческой гордостью приправленное почти отеческой нежностью. Р’оук положила тюк на землю. Осторожно, чтобы не спугнуть эйфорию, подошла к Курану. Протянула руку к посоху. Гордость и эйфория сменились жадностью и ревностью.
— Руки, — прошипел маг, отодвигая посох от ручонок эльфийки, — руки убери.
— А что? Жалко.
— Да ты что! — притворно удивился маг, — Нет, конечно. Это же Артефакт! — отступая от Р’оук на недоступное для неё расстояние, преувеличено сказал маг.
— Жадность это, — резюмировала она с обидой в голосе и с немым укором в глазах. Эльфийка развернулась и с гордо поднятой головой пошла прочь от мага заниматься более насущными делами.
8
— Ты уже всё? Одежду положила? Еды много не бери, всё равно в городе будем.