Раб сердец
Шрифт:
– Ну, я не то хотела сказать… В общем… лицо же разбито…
– В самом деле? Странно… Кстати, а ты что здесь делаешь. Ясно же было сказано: после открытия памятника сидеть дома, готовиться к завтрашним занятиям.
– Какое там! Мы с Мстой с ног сбились, вас ищем. Хорошо, что сюда додумались заглянуть.
– Да? –удивился Бран. –Ищете? Зачем?
– В школу приходили стражники. Четверо, с печатями на бумагах. Сопят, словно боровы, морды медные. О вас спрашивали. Мы подслушали, как они с управительницей разговаривали. Всё твердили про закон о вырывании
– Правильно! –подтвердила запыхавшаяся Мста, появившись из-за угла. Она держала в обнимку пузатый заплечный мешок из грубого серого холста. –Я только что нарочно на Тараканью улицу забежала, под окнами вашей комнаты прошлась, услышала, как там возятся, похоже всё вверх дном переворачивают. Наверное, недозволенные книги ищут. Но приглашённым в свидетели соседям кричат про то, что нашли дурманящие травы, которые вы продавали ученикам. Вот же гады, а! Мы тут с мамой для вас вещи собрали и еду, вот возьмите котомку, на какое-то время хватит. Жалко, что денег нет… Можно было бы у нас спрятаться, да ведь стражники будут всех обходить, с кем вы занимались.
– Не всех. –сквозь зубы сказала Веснушка. –Кто-то из нас ведь донёс. К нему-то уж точно не пойдут. Даже догадываюсь, к кому. Всё тут и выяснится.
– Не вздумайте счёты сводить!
– Бран с большим трудом придал дрогнувшему голосу рыкающие строгие нотки. –Затихните, прикиньтесь дурочками, на все расспросы отвечайте, мол, ничего толком не помним, не смыслим. Ясно?
Мста и Веснушка торопливо закивали.
– А сейчас быстро отсюда, чтобы - не успею глазом моргнуть - и след простыл. Хотя, постойте…
Девчонки с готовностью обернулись.
– Спасибо, милые мои! –сквозь комок в горле сказал Бран. –Вот теперь – бегите.
3. Непрошенный дар.
1.
Бран сидел на мокром откосе плотины, прислонившись к корявому стволу сухой берёзы. Мёртвая жёсткая береста завернулась в немыслимые кудри и немилосердно колола спину. Однако Бран не чувствовал ни боли, ни голода, ни холода. Он машинально поглаживал пустую холщовую сумку, в которую ещё в Поползаевске Веча и Мста собрали ему еды в дорогу.
Второй месяц бродяжничества бывший учитель питался тем, что ему подавали сердобольные сельчанки. Нет, подаяния он никогда не просил, но в деревнях еще сохранялись остатки милосердия и природного крестьянского чутья. Невзирая на все усилия лешелюбов насадить и среди «этих тупых сельчан-землероек» свободу и народправие, у крестьянок сохранялись жалость и сочувствие. Ровесницы Брана безошибочным женским чутьём угадывали в нём не опустившегося и спившегося попрошайку, а ещё более сломленного и опустошённого, чем их мужья, человека. И молча совали в его руку кусок хлеба, вяленого карася или
Но так было лишь в относительно заселённых уездах вдоль реки Зловунки. А вот уже три дня Бран, опираясь на сухой кол с обожженным острым концом, плёлся по замёрзшей Усть-Гадюкинской Мокроти, где кроме угрюмо чернеющих развалин больших коровников, смердящих скотомогильников и пепелищ на месте заброшенных сёл ничего не было. Болота, отброшенные и отгороженные плотинами еще при Чёрном Властелине, теперь торжествующе наступали на некогда ухоженные пастбища. Вода сочилась сквозь насыпи, замерзала по низинкам, где желтели осот и камыш, невесть откуда взявшиеся летом.
Людей в этих гиблых, разорённых, объявленных «хозяйственно невыгодными» местах не водилось, так что Бран три дня почти ничего не ел. Лишь однажды утром он наткнулся на россыпь старых сыроежек, а к вечеру собрал россыпь красных кислых ягод, от которых сосущая боль в желудке перешла в нестерпимые рези. Потом всё прошло и накатило тупое безразличие к себе и окружающему. Не моглось не только никуда (а куда?) идти, но вообще шевелиться (а зачем?).
– «Сказал бы мне кто в детстве, как и где подыхать придётся, -вяло подумал Бран, -наверное от ужаса ума бы лишился. А теперь вот сижу, дожидаюсь и ничего – не страшно». Он устало скривил сухие губы.
Послышался лай. Бран равнодушно повернул голову. По дороге, протоптанной по гребню плотины вразвалку шёл мужик в драной овчине, за ним радостно бежал большой серо-рыжий пёс с острыми ушами. Мужик остановился, задрал голову, осмотрел крону большой ивы. Вытащил из мешка веревку с петлёй на конце. Пёс преданно засуетился вокруг хозяина, желая помочь тому, сам доверчиво сунул башку в петлю. Мужик забросил верёвку на сухой сук потянул. Дёргающее лапами собачье тело поползло в зелень ивовой листвы.
И тут c Браном что-то произошло. Куда подевались слабость, безучастие и тоска?! Звенящая злоба подбросила его, швырнула в ладони кол.
– Что ж ты делаешь, гадина?! –заорал Бран и метнулся вверх по склону насыпи. Его словно несло что-то лихое, свистящее, как ветер несёт сухой лист, не давая тому даже коснуться земли. –А ну перестань!
Мужик сноровисто прижал ногой конец верёвки и проворно вытащил из-за пояса ржавый тесак. Клочкастая борода разъехалась в тупой ухмылке. Похоже, он даже был рад новому обстоятельству, видя в нем дополнительное развлечение.
Бран так и не понял, откуда взялись в нём силы стремительно добежать до ивы и высоко подпрыгнуть на бегу, выставив вперёд кол.
Колени мужика подогнулись, тот выронил топор из отведённой для удара руки, медленно завалился на спину. Радостная ухмылка осталась на заросшей роже, только тускнели глаза, непонимающе выпученные на торчащий из левого бока кол.
Конец верёвки выскользнул из-под измазанного старым засохшим навозом лаптя, висящий и уже переставший содрогаться пёс упал в траву. Бран бросился к животному, торопливо высвободил его из петли и принялся тормошить: -Дыши, дурень хвостатый, дыши!