Рабыня Гора
Шрифт:
— Ты не забудешь свое имя! — обещал он.
— Нет, хозяин! — Знаю, как именно он впечатает это имя мне в память.
Говорит, я никчемная, ничтожная. Знаю: красная цена мне — горсть медяков.
Я знаю, как он назовет меня.
Он не останавливался.
Наконец, не выдержав, я снова закричала:
— Я должна кончить, хозяин! Не могу больше! Не могу! Сейчас кончу!
— Ты должна кончить, — спросил он, — даже если за это придется умереть?
— Да, хозяин!
— Тогда кончай, рабыня.
Я зашлась в крике.
— Ты Дина! — победно смеясь, рыча, как лев,
— Да, хозяин! — намертво вцепившись в него, самозабвенно вторила я. — Я Дина! Дина! Дина любит хозяина!
А потом, счастливая, опьяненная его могуществом, я лежала в объятиях хозяина — рабыня, которой он обладал. Как я любила его!
— Странно. — Он глянул вверх. В небе Гора дрожали звезды.
— Хозяин? — откликнулась я.
— Ведь ты вроде бы самая обыкновенная.
— Да, хозяин. — Я нежно поцеловала его плечо.
— Самая обыкновенная.
Так оно и есть. Он — Клитус Вителлиус, предводитель воинов Ара. А я — просто Дина.
— Да, хозяин, — послушно согласилась я.
— Боюсь, я становлюсь к тебе неравнодушен, — признался он.
— Дина рада, если завоевала расположение хозяина.
— С этой слабостью надо бороться, — отчеканил он.
— Высеки меня. — Нет.
— Не ты слаб, хозяин, — я поцеловала его, — это я, Дина, в твоих объятиях лишаюсь сил.
— Я предводитель воинов. Я должен быть сильным.
— Я рабыня. Я должна быть слабой.
— Я должен быть сильным.
— Ты не казался мне слабым, хозяин, когда смеялся, когда обладал мною, когда назвал Диной. Нет, ты был величественным, сильным и гордым.
— Я покорил всего лишь рабыню.
— Да, хозяин. Ты покорил меня.
Что правда, то правда. Дина, дочь Земли, что звалась некогда Джуди Торнтон, была прелестной студенткой и поэтессой, влюблена, покорена, порабощена Клитусом Вителлиусом из Ара.
— Ты выводишь меня из себя, — раздраженно бросил он.
— Прости, хозяин.
— От тебя надо избавиться.
— Позволь мне идти по пятам за последним из твоих воинов! То, что он избавится от меня, меня всерьез не пугало. Я
люблю его! И верю, что и я — его воле вопреки — ему небезразлична.
— Хозяин, — тихонько позвала я.
— Да, — откликнулся он.
— Сегодня ночью Дина дала тебе наслаждение?
— Да, — ответил он.
— Я хочу твой ошейник.
Долгое молчание. Наконец он заговорил:
— Ты земная женщина. И все же просишь надеть на тебя ошейник?
— Да, хозяин.
Мужчина — говорят на Горе — всем сердцем жаждет свободы, а женщина — всем существом своим — любви. И потому ошейник сладок обоим. Обладание рабыней делает мужчину свободней. Он волен делать с ней все, что хочет. Женщина же, которой обладают, безгласная, бесправная рабыня, покоряясь, обретает любовь.
Я чувствовала: мой хозяин боится. Боится тех чувств, что вызвала в нем я. И это давало мне власть над ним.
— Дина хочет ошейник хозяина, — шептала я, покрывая его поцелуями. В ошейнике я была бы на равных с Эттой.
— Какой рабыне носить ошейник — решаю
— Да, хозяин, — смирилась я. Сочтет нужным надеть на меня ошейник — наденет. Нет — значит, нет.
— Дина любит хозяина? — спросил он.
— Да, да, хозяин! — прошептала я. Я так любила его!
— Я оставил тебе выбор?
— Нет, хозяин. Просто заставил себя полюбить — и я ничего не смогла сделать.
— Значит, ты бессильна противостоять своим чувствам, ты моя, в моей полной власти, ни крупицы гордости, ни грана достоинства в тебе не осталось?
— Да, хозяин.
— И ты сознаешь, что безнадежно влюблена, влюблена, как рабыня?
— Да, хозяин.
— Забавно, — пробормотал он.
— Хозяин? — встревожилась я.
— Утром я, и мои люди, и все девушки уйдем из Табучьего Брода. А ты останешься. Я подарю тебя Турнусу.
Глава 8. ВОЛЯ ЖЕНЩИНЫ — НИЧТО
Я метнулась к клетке. Надо успеть!
На четвереньках бросилась внутрь, резко обернулась, вцепилась в скользящую дверцу и рывком опустила ее за собой. Между прутьями просунулась ощеренная морда. Зверь рычал, визжал, шипел. Я съежилась в тесной клетке. Сквозь перекладины опущенной дверцы смотрели горящие глаза слина. Я завопила от ужаса. Беги я чуть медленнее — разорвал бы в клочья. Повернув голову, он вгрызся в перекладину. По прутьям заскрежетали два ряда белоснежных зубов. Слава Богу, клетка прикручена цепью к столбу — иначе утащил бы ее прочь. Нет, не разгрызть. Косматое шестиногое чудовище обошло клетку кругом, то и дело злобно потираясь о решетку боками. Попробовал достать меня с другой стороны. Дрожа от страха, я, закрыв руками голову, стояла на коленях в самом центре крошечной клетки. Один раз почти достал, ткнулся в меня мордой. Я завизжала. Пахнуло смрадом его дыхания, оскаленная пасть обдала жаром. Там, где клыки прошлись по решетке, на прутьях остались влажные отметины. Изрытая когтями земля вокруг клетки смочена слюной взбешенного, алчущего крови зверя.
— Назад! — позвал Турнус. Подойдя к слину, он накинул ему на шею веревку и, приговаривая: — Хороший, хороший зверюга!
–
оттащил от клетки. Припал головой к огромной бурой морде, что-то ласково нашептывает на ухо, поглаживает схваченную веревкой шею. Понемногу зверь успокоился. Турнус швырнул ему огромный кусок мяса. Слин жадно накинулся на него.
— Превосходно! — похвалил Клитус Вителлиус.
Вцепившись в прутья, я стояла на коленях в клетке.
Я сама заперла себя здесь. Опустив скользящую дверцу, отпереть ее я уже не могла: приваренные к плоскому основанию дверцы два зубчатых выступа заклинило пружинными запорами — два мощных замка, справа и слева, защелкнулись. Ключ от них болтался на бечевке на шее у Турнуса. Надобность в таких замках вызвана не только тем, что зверь совсем близко и захлопнуть дверцу нужно как можно быстрее. Нет, не будь их — зверь мог бы просунуть под дверцу морду, протолкнуть ее внутрь, поднимая решетку, и добраться до обитательницы клетки. Так что выбор прост. Или запирай себя в клетке, как в тюрьме, хозяевам на потеху, или доставайся на растерзание зверю.