Радио Судьбы
Шрифт:
И тогда ощущение радостного стремительного покоя сменяется... Нет, не обидой и не разочарованием – чем-то другим. Чувством тупика, из которого нет выхода. И возврата нет. Та поездка на карусели, что обещала быть вечной, закончена, и в нее больше никогда не вернуться.
И даже если заставить папу быстро сбегать в кассу, чтобы купить еще один билетик, и сесть на ту же самую лошадку (или паровоз, или самолет, или машину), то это будет уже ДРУГАЯ карусель.
Все теперь пойдет ПО-ДРУГОМУ.
Они оба почувствовали
Они почувствовали это в ту же секунду, время не утратило свою цельность, в нем не оказалось пустот и дырок, легкий, почти невесомый, но такой настоящий поцелуй четко совпал с очередным взмахом маятника.
Они ощутили тревогу. Что-то надвигалось. Что-то ждало их впереди. Что-то, уже показавшееся на горизонте, неумолимо, будто черная дыра, притягивающее к себе. И этот поцелуй... Он был похож на преждевременное прощание, словно холодный поцелуй на перроне за пять минут до отправления поезда.
Джордж смутился, Рита отвела взгляд.
– Я попробую завести байк, – сказал он. Рита кивнула.
– Ты всю залил меня пивом, – сказала она с ненужным упреком.
Слова вырвались сами по себе, они ничего не значили, но они требовали какой-то эмоциональной окраски, и наиболее подходящим оказался упрек, хотя он тоже не значил ничего.
– Оно теплое. Нагрелось на солнце...
Диалог стал рассыпаться, как та стена в Гурьеве, реплики потеряли смысл, они просто издавали звуки, не надеясь на то, что смогут выразить свои чувства... И не надеясь на ответное понимание.
– Движок заглох... Тут два цилиндра... Иногда бывает нелегко выставить зажигание... Но я умею...
Джордж поковылял к байку, горячий асфальт жег босую пятку.
Рита скинула рюкзачок, покопалась в нем, достала расческу... Бросила ее обратно, затянула завязки... Потом снова ослабила их, достала расческу и стала нервно, с каким-то ожесточением, расчесываться...
В какой-то момент ей показалось, что лучше уже не будет (Когда? Как? Ведь у нее не было зеркала, женщина без зеркала может причесываться бесконечно, впрочем, зеркало все только усложняет), и она кинула расческу обратно в рюкзак. Решительно тряхнула головой, встала и подошла к байку.
Джордж цедил бензин в карбюратор, тихо бормоча не очень ей понятные вещи:
– Конечно, с двухтактным проще... Клапана регулировать не надо... А если еще и цилиндр один, то и с зажиганием – никаких проблем... Но двухтактный тарахтит, как жестянка у кошки на хвосте, а «Урал» все-таки... «Раз, два, три, четыре... Раз, два, три, четыре...» Как вальс, понимаешь? Это...
Он говорил тяжело, словно
Джордж поставил босую ногу на кик, будто репетируя, покрутил ручку газа... Он отвел глаза и напряг бедро, чтобы пнуть блестящий рычаг... В этот момент ее рука вцепилась в рукав толстовки. Он замер.
Ему пришлось поднять голову и посмотреть на нее. Пришлось, словно он это делал через силу.
– Ты ведь мог оставить меня там, на... травке? – сказала Рита.
Казалось, мышцы ее шеи свела внезапная судорога, и оттого она не могла поднять голову – смотрела куда-то в плечо Джорджу.
– Мог ведь, да?
Джордж снял ногу с кика, осторожно, будто боялся, что байк от этого упадет. Поставил босую ногу на горячий асфальт, дернул пяткой и затем наступил на левый сапог.
Он понял, что напрасно вылил все пиво на эту («детку, малышку, крашеную дурочку...»)... на Риту. В горле пересохло, он сглотнул, ощутив, как кадык взлетел куда-то к подбородку...
– Не мог... – даже не сказал, а выдохнул он.
– Почему? – спросила Рита.
Она чувствовала, что ей не хватает слов. И вместе с тем – поняла, что чем меньше их, тем лучше. Она могла бы закричать: «Ты не бросил меня, ты схватил и почти насильно усадил на свой байк прямо перед носом... Зачем? Что заставило тебя так рисковать – ведь ты бы мог уже мчаться по шоссе, и я знаю, что многие поступили бы именно так... Почти все, наверное... Но ты... Ты что-то почувствовал, да? Что-то в тебе оказалось сильнее страха? И это что-то пришло неожиданно, совершенно ниоткуда, в один момент, в один миг, и вдруг оказалось сильнее?»
Она могла бы даже вместо «что-то» вставить другое слово, но тогда бы оно звучало глупо. Неестественно. Оно бы растворилось в мешанине других слов. И все бы растаяло, исчезло... ПОТЕРЯЛОСЬ. И, чтобы не потерять это нечто, эту искру смысла, похоже, единственную искру смысла на этом шоссе и еще на много километров – в ту и в другую сторону, – она просто спросила: «Почему?», в глубине души надеясь, что он скажет в ответ именно то, что она так ХОЧЕТ услышать. Даже после всего, что с ними уже произошло, произошло ДО ТОГО, как...
Но... было ли это реальным? Была ли эта безобразная, омерзительная сцена в лесу, или ей только показалось?
Она машинально провела языком по разбитой губе и поняла... что была. Да, была, но ведь она... уже была... и теперь ее нет. И смысл был только в том, что он ее не бросил, и в том, что поливал ее пивом, и в том, что поцеловал ее палец... И – еще в том, чтобы он сделал это еще раз. И еще... И еще...
Потому что если и есть спасение, то только в этом, и больше ни в чем...
– Почему? – хрипло спросила она.