Радио Судьбы
Шрифт:
Соловьев покачнулся. Его ноги приобрели мягкую гибкость – словно кто-то вытащил из них кости и суставы. Перед глазами все задрожало и поплыло. Руки похолодели и превратились в два куска льда, казалось, если он и дальше будет сжимать пальцы, они просто расколются. Треснут и упадут на асфальт.
Соловьев отпустил руки, но Мезенцев не дал ружью упасть. Он быстро поймал его и перехватил.
– Теперь смотри, как это делаю я.
Сил больше не осталось – Соловьев упал, скорчился на земле, забился, будто в конвульсиях.
Кроссовка Мезенцева,
Журналист бился, извиваясь, он всеми силами пытался вырваться, но кроссовка крепко прижимала его к асфальту.
– Смотри! – Раздался щелчок.
И затем наступила долгая пауза, в течение которой Соловьев мучительно соображал, последует ли за ним выстрел или нет...
Выстрела не было.
Мезенцев резко убрал ружье, прислонил его к колесу, потом нагнулся, ухватил Соловьева за воротник и рывком поставил на ноги.
– Ты все же обдулся, парень... – В его голосе звучало злорадство. Он усмехнулся. – Так что ты сказал про вертолет?
Он говорил так спокойно, будто они сидели за столиком в кафе и мирно беседовали о всякой ерунде.
Но для Соловьева это было уже слишком. Лицо Мезенцева, качавшееся у него перед глазами, двоилось и троилось. Оно все время куда-то уплывало, но каждый раз возвращалось вновь.
– Ты говоришь, он упал?
Легкий кивок – это все, на что Соловьев был сейчас спо собен. Один легкий кивок, вздумай он кивнуть чуть сильнее, наверное, откусил бы себе язык.
– Ну разве это не замечательно? – Соловьеву показалось, что Мезенцев даже облизнулся, словно отведал чего-то необыкновенно вкусного. – Мы могли разбиться в вертолете – и не разбились. Нас мог раздавить трактор, как двух лягушек, выбравшихся ночью на шоссе, – и не раздавил. Мы могли бы, – он погрозил Соловьеву пальцем, – о-о-о, мы могли бы выпустить друг другу мозги! Представляешь? И – не выпустили. И ты будешь говорить, что во всем ЭТОМ нет никакого смысла? Ты просто его не видишь, но он есть. Есть?
Он сильно встряхнул Соловьева, тот ударился поясницей о ступеньку, ведущую наверх, в кабину.
– Есть?
– Да, – сказал Соловьев, отчасти потому, что не хотел связываться с сумасшедшим, отчасти... Потому что в этом действительно был какой-то смысл. Может, и безумный...
– Ты его не видишь, но чувствуешь, правда?
– Да.
– А что тебе еще надо? Какие еще вопросы тебя интересуют? Когда все это закончится? Или – чем все это закончится? Дай-ка я" попробую угадать! Тебя больше всего волнует, чем все это закончится именно для тебя? Верно?
Соловьев кивнул.
– Полезай в кабину.
Сначала он думал, что у него ничего не получится. Ноги оскальзывались на ступеньках, и руки никак не могли ухватиться за поручни. Но дружеская поддержка – в виде чего-то металлического, упиравшегося прямо в его задницу, Соловьев не оглядывался, но
– Все закончится неплохо, парень. Если ты не будешь забывать одну вещь – в этом ружье остался еще один патрон. Скажу тебе откровенно – я приберегаю его для другого... Но если ты не избавишься от своей вредной привычки – ставить вопросы в категоричной форме... Ты меня понял, правда?
Похоже, слова уже не значили ничего. Здесь уже слишком многое не значило ничего. Соловьев просто кивнул.
– Тогда – поехали дальше. Нам надо кое-кого догнать. В этом есть смысл?
Он продолжал кивать, как заведенный. Но от него и не требовалось никакого другого ответа.
Мезенцев потянулся к флажку зажигания.
«Наверное, есть. Но провалиться мне на этом месте, если я вижу, в чем он заключается!»
Двигатель заработал, Мезенцев двинул рычаг переключения скоростей, и трактор рванулся вперед.
Двенадцать часов двадцать минут. Берег Оки в окрестностях деревни Бронцы.
В обрывистом берегу были сделаны ступеньки. Когда-то, в благословенные застойные времена по Оке несколько раз в день ходил катер: от Калуги до Тарусы и обратно. Но это было давно – целую эпоху назад. Сейчас катер ходил только по мере заполнения – если удавалось продать достаточно билетов, чтобы окупить горючее.
По пути катер делал несколько остановок, в том числе и здесь, на левом берегу рядом с Бронцами.
Ступеньки затоптали до такой степени, что они стали тверже камня. Ваня сбежал по ним к воде и пошел отыскивать лодку.
Они всегда приходили на это место купаться, течение здесь замедлялось, и дно было покрыто мягким песком. Выше и ниже по течению оно было илистым, и множество мидий, зарывшихся в ил, так и норовили порезать ногу острыми краями своих панцирей.
Невдалеке, метрах в двадцати, Ваня увидел лодку. Обычная самодельная лодка с прямоугольными просмоленными бортами. Вид у нее был неважный, и Ваня заколебался: а сможет ли она плыть? Или утонет, едва они выберутся на середину реки?
Но ведь комбат сказал: «Ищи лодку», он нашел, другой здесь нет. Наверное, он знает, что говорит.
Ваня подошел к лодке и попытался столкнуть ее в воду, но не смог сдвинуть с места. Он присмотрелся и увидел толстую ржавую цепь, тянувшуюся к прибрежным кустам...
– Здесь... Цепь... – тщательно сказал он. Ему хотелось говорить правильно. Хорошо. Поэтому он не торопился. За спиной послышались тяжелые шаги.
– Ухх! – Ластычев положил Николая на песок. – Мне бы еще вещмешок, полный боекомплект и рацию на спину, чтобы все было по-настоящему, – ворчливо сказал он.